Казакъша

Татар жазушысы, ақыны Ркаил Зайдулланың осыдан екі жыл бұрын әңгімелер жинағын қазақ тіліне аударуды қолға алған едім. Екі әңгімесін аудардым. Төрт әңгімесін әріптесім Гүлнұр тәржіма етті. Соның бірі көзіме жас келтірген осы “Ботам” деген әңгіме еді. Осы жұмада “Қазақ әдебиеті” газетінде жарияланды. Ол үшін газет ұжымына көп рақмет. Газет-журналдарда шығарамын дегендерге ана тілімізге аударылған әңгімелерді жібере аламын.

На изображении может находиться: Rkail Zaydulla, текст

Абай

Абай Кунанбай үләңе

КӨЗ

Соры болыт төсе суык күкләргә ашкан,

Көз булып, дымсу томан җирә баскан.

Белмим, туйганмы соң, туңганмы соң,

Елкы уйнап, бия качкан, тай ярышкан.

Яшел үлән, гөлчәчәчәк юк борынгыдай,

Яшьләр көлми, йөгерми һәм бала шулай.

Ябага чал кәмпердәй төсе китеп,

Яфрагыннан аерылган агач, курай.

Берәүләр иңендә чыбык өем-өем,
Берәүләрнең сагышы – өстә ертык кием.
Энәсенә ияртеп саклап торган җебен,
Яшь хатыннар ямыйдыр, тегә ертык өен.
Каз, торналар тезелеп очып бара,
Ак чырайлы күк астында ул бер кәрван.
Кай авылны күрсәң дә, тынсыз калган,
Көлке-уен күренмидер, сөелү-сәйран.
Чал кәмпер дөнья гизә, эзли кершән,
Күңелсез кара суык кырда йөрсәң.
Аз гына да сөяк, шурба тимәгәндер –

Өйдә эт юк – тычкан аулый, кайда күрсәң.
Кузы тузган, утсыз юк илнең саны,
Томан булыр, җил чыкса, шаң-тузаны.
Ут якмаган өенең сере качып,
Эштән курыккан казакның корысын заңы.*

*заң – гореф-гадәт, йола, канун.

 

Рассказ

Ркаил ЗАЙДУЛЛА

Дырка от бублика

Рассказ. Перевод Азата Ахунова

Опубликовано в журнале Октябрьномер 10, 2008

Родился в 1962 году в Чувашии, в деревне Чичканы. Окончил филологический факультет Казанского университета, работает в журнале “Идель”. Автор четырех поэтических и трех прозаических книг. Лауреат премии Мусы Джалиля (1990) и премии республиканского Союза писателей (2004). Заслуженный деятель искусств Татарстана.

Когда я оказался в райцентре, дождь, все еще не желая сдаваться, посыпáл землю мелкими, холодными капельками. Надо же, как не везет! За поворотом, оставляя за собой клубы сизого дыма, скрылся последний автобус, который проходит через нашу деревню. “Черт возьми!” – сплюнул я на землю. Эти слова срываются с моего языка, когда я особенно раздосадован. Стараясь ступать по траве, я направился в сторону асфальтовой дороги. Пойду пешком – кто знает, может, подберет какая-нибудь попутка…

Не успел прошагать и пяти минут, как позади замаячила чья-то серебристая машина. “Отойду-ка в сторону, новые хозяева жизни не станут церемониться – окатят грязью, мало не покажется!” – С этими мыслями я отступил назад и без всякой надежды поднял руку.

Смотри-ка, остановился…

За чернотой тонированных стекол не разберешь, кто там внутри. Открылась дверь – и на тебе: Камиль, друг детства. Точно, он, но каков гусь! По виду скажешь – большой кабинетный начальник. Нехотя кивнув, махнул рукой: мол, садись! Бросил взгляд на мои мокрые ботинки – не запачкают ли они салон?

– Домой? – первым завел он разговор.

Про Камиля говорили, что работает на бензозаправке, что поймал за хвост птицу удачи, катается, как сыр в масле. Завидуют люди, конечно. Разве могут у нас искренне радоваться чужому счастью? Могут, наверное. Есть такие чудаки. Только я их не встречал…

Камиль пронзил меня взглядом.

– Чё не на машине?

Только хотел ответить, что машины у меня не было и в помине, как Камиль сказал:

– Да, бензин нынче дорог. – И непроизвольно облизнул губы.

Видать, не бросил он эту свою детскую привычку. Впрочем, сейчас она ему даже к лицу. А что скажешь против хозяина такой крутой тачки? Даже если он будет облизывать не губы, а собственные уши, скажешь: молодец! – и все.

– Машина у тебя классная! – продолжил я беседу.

Этот комплимент должен был ему понравиться – уж я-то его знаю! И в самом деле, Камиль широко заулыбался, его глаза счастливо засияли.

– Еще бы не классная! Купил у одного мужика, который привез ее из самой Америки. В Москве, через знакомых. Как тебе?

– Супер!

– Видел тебя по телеку как-то. Кажется, в воскресенье. В другие дни смотреть нету времени. И часто светишься в ящике? В тот раз, кажись, был в белой куртке.

– Не часто, – отозвался я и добавил: – Когда случайный ветер занесет.

Долго ехали молча. Вскоре Камиль вновь завел разговор:

– А твоя – иномарка?

– Что?

– Машина твоя, говорю, иномарка, что ли?

– У меня нет машины…

– Да ну? – Камиль посмотрел на меня с недоверием. – Не ври… Как так: писатель – и нет машины? По телевизору тебя показывают. Ладно я, даже родственники в Канаше тебя видели. Голос, говорят, у него точь-в-точь отцовский. Не врут… Отец твой нашим учителем был. Что уж преподавал? Географию, кажется?

– Точно…

– Что думаешь о Саддаме Хусейне?

Я пожал плечами:

– Ничего не думаю.

– Хитрец мужик… Как считаешь, расстреляют?

– Не знаю.

– Все равно в тюрьме замочат. Как Салмана Радуева.

– Такие не умирают своей смертью. – В подобных случаях стараешься как-то поддержать беседу…

– А тот, которого арестовали, интересно, он не двойник его? Про Гитлера вон говорят, что живет в свое удовольствие в Америке…

– До сих пор?

– Такие живут долго. Если бы Берия не прихлопнул Сталина, до сих пор бы житья от него не было. Помощнички-то его чуть ли не до ста лет дожили.

– Телевизор много смотришь. Хотя и говоришь, что времени не хватает, – заулыбался я.

Телевизор! Чертов ящик! Вот чему должна быть “благодарна” татарская нация. Старухи, которым надо думать о намазе, распустив слюни, радуются бестолковым сериалам. Кафиры не поклоняются так своим иконам, как мы поклоняемся телевизору…

Машина резко затормозила. Обиделся, что ли, Камиль? Чем черт не шутит – оставит здесь и уедет. Видно, что стал он совсем другим человеком – по неторопливым и ленивым движениям пальцев видно.

– Слышал, что Самигулла погиб?

– Какой Самигулла?

– В классе у нас был только один Самигулла…

– Да…

Вот так бывает. Услышишь нежданную весть о смерти знакомого человека, и верить не хочется. Хотя с годами начинаешь привыкать к уходу близких… А смерть кого-то чужого, со стороны, вообще не вызывает никаких чувств. Что сказать? Стоишь на краю могилы знакомого, и пронзает тебя мысль: “А я – долго ли еще буду топтаться на этой земле?” Душа вздрагивает, но вскоре забываешь об этом. Захватывает жизненная суета… нацепляешь на лицо маску, бежишь туда, сюда… врешь, сам обманываешься. Один раз выигрываешь, десять раз проигрываешь. И выясняется в конце концов, что главный проигрыш – это наша жизнь.

Самигулла… Сирота, воспитывался бабушкой. Как уж ее там звали?.. Высокая, худая, руки, словно высохшие ветви. Близко посаженные, колючие черные глаза – время еще не высветлило их. Крупный нос говорил о том, что к ее породе примешалась дальняя южная кровь. На голове всегда черный платок. Побаивались мы ее. А Самигуллу при виде бабки прямо дрожь пробирала – держала она его в ежовых рукавицах. Да как же ее звали, эту старуху?.. Трудно они жили, нуждались во всем. Мать Самигуллы умерла сразу после родов. Отца, кажется, у него не было. Впрочем, что это я? Да разве без отца появился бы Самигулла на белый свет? Говорят, отец летчиком был… Взорвался вместе с самолетом. Впрочем, таких “детей летчиков” у нас в деревне было еще несколько.

– Вот здесь, – сказал Камиль.

– Что – здесь?

Камиль посмотрел на меня с недоумением:

– Так ты ничего не знаешь?

– Ничего. – Стараясь удобнее устроиться, я заерзал на своем сиденье.

– Он въехал на своей машине вот в этот столб…

Вдоль дороги стояли бетонные опоры фонарей. Ближайший столб покосился, а в одном месте виднелось что-то вроде вмятины. Можно представить себе, с какой скоростью он гнал, если чуть такой столб не обрушил.

– Так он машину купил?

– Только что. “Девятку”. Красную… – Камиль тяжело вздохнул. – А ведь я собственными глазами видел, как он разбился. За ним ехал…

– Да что ты говоришь!

– Ну!.. Еще в райцентре встретились. Я стоял разговаривал с Наби. Помнишь его? Тоже с нами учился. Лесом он сейчас торгует, джип купил, слышал, наверное… Из Казани привез. Он бы за машиной в Москву поехал, да по-русски два слова связать не может. Школу закончил, а читать толком не научился. Припоминаешь? Короче, стоим. Подъезжает красная “девятка”. И что? Провалиться мне на этом месте – не спеша выходит из нее Самигулла! Улыбается, конечно, рот до ушей. Прикинь? Наби вытаращил зенки и смотрит. Да… картина. Самигулла – и машина… красная. Ты же знаешь, как он рос? За ноги поднимай и тряси – блохи дохлой не вытрясешь. В последнее время в Казани работал, не бог весть кем – что-то типа сантехника…

– Он один ехал?

– Один. Это к лучшему. Жена, дети… Все бы превратились в месиво. Ну вот. Увидели мы его. Что говорить – удивились, конечно. Обмыть надо, говорим, тачку. Сами уже подогретые, но так, слегка…

– Самигулла ведь не пил! У него сердце больное было!

– Ты же знаешь Наби, он прилипнет – не отлипнет. Зашли в рюмочную. Обмыли машину. Чуть-чуть… Классная была тачка… красная… грохнулась. В хлам!

– Хорошо, видать, обмыли!..

Камиль вышел из машины, следом выбрался и я. Ступая по примятой, испачканной то ли маслом, то ли сажей траве, подошли к столбу.

– Десять дней как похоронили Самигуллу… Он поехал первым, мы с Наби за ним следом. Колонна друзей молодости, прикинь! Стемнело уже. Смотрю – машина Самигуллы виляет туда-сюда. Потом резко повернула и прямо в этот столб – бах!

Закружилась голова, я невольно облокотился о столб. В четырех-пяти шагах в траве валялось что-то желтое. Подошел ближе: это был обломок бублика.

– Что нашел? – спросил Камиль.

Я раскрыл ладонь, на которой лежал кусочек бублика.

– А-а… гостинец бабушке. Любит она с бубликами чаевничать. Вот он и купил.

…Лет десять, наверное, с тех пор прошло. Занесло меня как-то в Канаш. Самигулла тогда там учился в каком-то профтехучилище. Сойдя посреди ночи с казанского поезда, я не знал, куда податься. Делать было нечего, пришлось пойти в общагу, в которой он жил.

Несмотря на то, что я разбудил его, Самигулла встретил меня радостно, он вообще улыбчивый был. Его радость передалась и мне, ведь мы со школы не виделись.

О чем говорили? О чем могут говорить два неженатых молодых парня?

– Так, Ркаил, завтра вместе поедем домой, – сказал Самигулла. Его длинные ресницы дрогнули, будто в смущении. – Вот… купил бабушке бубликов.

Я обернулся: на гвозде возле полки с посудой висела связка бубликов.

– Завтра только среда. Как с учебой? Проблем не будет?

Самигулла лишь махнул рукой:

– Со-ску-чил-ся…

Как все же звали эту старуху? Неужели он так любил ее? Взрослый уже парень. В таком возрасте родственные чувства ослабевают, их заменяют другие чувства – хотя бы к девушкам, например…

Самигулла как будто прочел мои мысли:

– Бабушка, сам знаешь, воспитывала меня строго. Да и сейчас, чуть что – схватит палку, долго упрашивать не будет. Только… Нет у нее на всем белом свете человека ближе, чем я. Да и у меня нет. Стараюсь каждую неделю ездить домой. Все мне тут надоело… Городские пацаны пристают, требуют, чтобы делился бабками. – Наклонив голову, он чуть улыбнулся: – Я же безобидный, сам знаешь.

И, в самом деле, совсем безотказным был этот Самигулла. За пряниками и конфетами в магазин гоняли его. Так уж люди устроены: стоит дать слабинку, и даже самый близкий, родной человек готов сесть тебе на шею!

Я не стал влезать к нему в душу, утешать и успокаивать. Какой прок от этого? Все равно что сыпать соль на рану.

– Не по одной только бабке соскучился, наверное?

Самигулла, покраснев, опустил голову:

– У Алии завтра аулак эй…

Ага! Вот в чем секрет. Я, конечно, слышал о неразделенной любви Самигуллы. Он был неравнодушен к одной девушке из нашей деревни. Звали красотку Гульчачак. Впрочем, неравнодушен – это слабо сказано. Он втрескался в нее по уши.

Что там происходит на аулак эй? Молодежь собирается, когда взрослых нет дома, начинаются игры, гадания на кольцах, еще что-то… Уже забылось. Наигравшись, наплясавшись, парни вызывают понравившихся им девушек “на разговор”. Помощниками в этом деле служат сопливые мальчишки и девчонки. В один из таких вечеров и Самигулла “вызвал” свою Гульчачак…

Этот “разговор” – сам по себе интересная тема. О чем говорить, например, с девушкой, с которой и так встречаешься каждый день? В былые времена разговаривали через дырку в заборе. Девушка – на крыльце, парень – снаружи. В мое время молодежи уже можно было рядом постоять, хотя девушки за руку взять себя еще не позволяли. О чем-то большем мы не думали и не знали. Да и откуда? По телевизору тогда крутили разве что фильмы о войне с немцами. Не то что сейчас, когда “про это” известно в подробностях любому мальчишке.

Говорят, Самигулла долго ждал Гульчачак. Парни, которые вызывали своих возлюбленных “на разговор”, болтали с ними про все подряд. Выясняли, сколько у тех в хлеву телят, сколько пеструшки несут яиц, и с гордо задранным носом возвращались домой: мол, мы теперь не просто шантрапа уличная, мы теперь с девушками общаемся и даже тайком касаемся их тела. Вот как! А Самигулла? Самигулла так и простоял весь вечер в ожидании, да впустую…

На следующий день “сарафанное радио” разнесло по деревне слова Гульчачак: “С какой стати я выйду к этой несчастной сироте казанской?”.

Эти слова наверняка донеслись и до Самигуллы. Не донеслись, так донесли…

В тот вечер в общежитии он, словно прочитав мои мысли, сказал:

– Не могу забыть ее. Сам себе удивляюсь…

…Камиль пробормотал:

– Говорят, его сердце остановилось еще до удара… – И зашагал в сторону своей машины.

– А что, молодежь до сих пор собирается на аулак эй? – спросил я.

Камиль посмотрел на меня как на сумасшедшего. И как-то противно ухмыльнулся:

– Деревня уже давно переплюнула город! Вы что там, в Казани, думаете, что деревня живет по-старому? Да? А Самигулла… Самигулла каждый раз, как наведывался, спрашивал о Гульчачак.

– Как она сейчас?

– Как, как! Сто лет в обед как осыпался этот цветочек. Что в ширину меряй, что в длину – все одно. На руках двое детей, муж на шабашке. Строит коттеджи казанским богачам. – Слегка пнув по колесу машины, Камиль нервно облизал губы.

На въезде в деревню притормозили возле похожего на амбар здания, “на лбу” которого красовалась надпись “Юлдаш”.

– Курево закончилось, – пояснил Камиль.

Я пошел за ним.

– У нас сейчас таких магазинов около десятка…

В пустом магазине сидела полусонная тетка мрачного вида. Полки завалены колониальным товаром – водкой, минералкой, соками.

– Бублики есть? – спросил я.

Тетка отреагировала на удивление быстро – поднялась и всей своей массой чуть не навалилась на меня.

– У нас все есть! Главное, чтобы деньги были.

Камиль, вероятно, расценил мой вопрос как чудачество.

– Я домой. Ты уж дальше сам как-нибудь, – сказал он.

– Конечно, конечно, – отозвался я.

Мы разошлись. Закинув на плечо связку бубликов, я побрел по улицам деревни в тот конец, где жила бабушка Самигуллы… Как уж ее там звали?

Ее дом я увидел еще издалека. Маленький такой, словно гусенок, готовый вот-вот нырнуть в речку. Пройдя через калитку, я на ощупь взобрался на крыльцо и вошел в сени.

Изнутри послышался слабый голос:

– Кто там?

Я коснулся выключателя возле двери, и в комнате вспыхнул безжалостный электрический свет. Среди голых стен на деревянной кровати, поджав ноги, сидела бабушка Самигуллы.

– Самигулла?..

– Это… это я, бабушка, Ркаил, друг Самигуллы. Вот принес небольшой гостинец, – и протянул ей бублики.

– Самигулла-а…

– Нет, это не он. Я…

– Где ты шлялся до сих пор, чертов мальчишка?

Старуха протянула ко мне свои смуглые пальцы с длинными ногтями.

– Иди сюда, пропащий. Вот я тебе сейчас надеру уши!.. Коза вон с голоду скоро подохнет. Деньги привез?

Я невольно отступил назад.

– Где палка? Погоди, всыплю тебе сейчас по первое число! – И тут же начала жевать беззубыми деснами один из принесенных мною бубликов. В этот момент разорвалась бечевка, и все бублики разлетелись по полу, словно золотые монеты…

Я выключил свет и вышел наружу, оставив позади дрожащий голос старухи:

– Самигулла!..

Перевод Азата АХУНОВА

Азат Ахунов родился в 1970 году в Казани. Окончил факультет востоковедения КГУ, аспирантуру при Институте языка, литературы и искусства им. Г. Ибрагимова. Кандидат филологических наук.

Рассказ

Ркаил ЗАЙДУЛЛА

Женщина с дурным глазом, или Месть через любовь

Рассказ

Опубликовано в журнале Дружба Народовномер 10, 2007

Перевод Ильдар Абузяров

Тот, кто хоть раз видел нового скакуна Шакура абзы, целых три дня не мог прийти в себя от изумления. От коня нельзя было отвести глаз. При беге гибкое туловище его грациозно вытягивалось, копыта летели, едва касаясь земли и зеленой травы. Мы, сопливые мальчишки, завороженно смотрели на это чудо природы, ощущая в себе непонятное, неизведанное еще чувство прекрасного, Начала. Даже, кажется, кровь в наших жилах текла быстрее и горячее при взгляде на жеребца. И кличка у него была редкая, живописная, напоминающая старинные бабушкины сказки, в которых прекрасные пери перемежались со страшными семиголовыми драконами. Когда Шакур абзы ласково обращался к своему новому четвероногому другу, в груди нашей что-то теплело. А звали коня — Фархадом.

Пацанами мы постоянно шныряли вокруг да около дома и двора Шакура абзы. К конюшне мы, понятное дело, даже приблизиться боялись. И было чего бояться. Как только к стойлу приближался чужой человек, Фархад раздувал ноздри, бил копытом и тонко ржал… И только завидев хозяина, он с удовольствием протягивал ему свою шею и, закрыв глаза, ждал, пока его гриву расчешет ласковая рука сурового мужчины. Шакур абзы кормил любимого коня сахаром и ржаными колосьями, гладил холку, шептал ему нежные слова. Впрочем, ничего удивительного. Даже полудикие, необъезженные жеребцы смиренно затихали, стоило только протянуть к ним руку этому невысокому, широколицему мужику с жиденькой бородкой. Не зря в народе говорили, что в Шакура “бес лошадиный вселился”.

Его сын Сабир был под стать отцу — жить без лошадей не мог. Благородные животные также отвечали ему взаимностью. Увидев на пастбище дочерна загорелое лицо Сабира, кони с радостью подымали хвосты и галопом мчались к своему любимцу. Вечерами Сабир водил отцовских лошадей на водопой и купание. К реке и от реки он мчался даже не верхом, а стоя на спине лошади, гарцуя, как циркач, всем видом как бы говоря: “Смотрите, вот я, сын знаменитого коневода Шакура, будущий знаменитый коневод Сабир!” Хотя от их двора до реки вела прямая дорога, Сабир гнал лошадей обходным путем, мимо Лапотной горы через верхнюю часть села. Причиной этого была не столько бравада джигитовки, сколько одна женщина, жившая на краю села, во вросшей в землю избушке. Сельчане старались обходить этот домишко стороной, в ауле бытовало поверье, что у хозяйки избы дурной глаз, причем дурной как бы наоборот. Считалось, что человек или скотина, которыми она восхитится, то есть посмотрит на них с радостью, непременно попадут в какую-то беду: или заболеют, а то и вовсе помрут, если им не поможет опытная ворожея. Поэтому и мы, пацаны, старались быстро пробежать мимо этой заколдованной избушки с подслеповатым оконцем. Только пятки сверкали!

И только мой друг Хайруш не верил этим слухам, смеялся.

“Может, в этом доме вообще никто не живет? — говорил Хайруш, — может, там черти поселились? Слушай, айда сходим туда ночью, проверим”.

Ага, нашел дураков!

Однажды Сабиру вздумалось погнать Фархада на водопой мимо дома колдуньи. Видно, так суждено ему было на роду.

Недавно только мы слонялись возле двора Шакура абзы. На скамейке в саду он вел чинные разговоры с соседями. Сам только что вышел из бани, распаренный, красный, довольный. Махровое полотенце висит на плече, рубашка распахнута. В конюшне тонко ржал сытый Фархад, и Шакур абзы тихо вторил ему довольным смешком. Вокруг головокружительно пахло яблоками. Разговор, естественно, вился вокруг Фархада.

— К следующему сабантую будет готов, — высказал предположение дядя Сафар и потер рукой лоб, чтобы скрыть завистливый взгляд в сторону конюшни. — Животное благородное, иноземных кровей. Издалека видно…

В селе поговаривали, будто Шакур увел этого жеребца у Шайми бая, живущего где-то под Казанью… А тому баю, говорят, этого жеребца подарил сам “султан туркменский”. А что? Очень даже может быть. Знающие люди говорят, что жеребец этот — ахалтекинской породы.

Дядя Сафар и сам нет-нет да пригоняет откуда-то весьма неплохих лошадей, отличает их с закрытыми глазами. Слово коневода Сафара стоит дорого. Поэтому Шакур лишь довольно посмеивается над словами уважаемого Сафара ага.

К разговору подключается Шешам абзы.

— Как, говоришь, его кличут, Шакуретдин?

Шешам был стар, тощ, желт, вдобавок у него тряслись руки. Говорят, в молодости он ограбил один магазин с конской колбасой (казы) — его обнаружили, долго за ним гнались. Шешам сумел переправиться через весеннее половодье, спасся, но с тех пор руки у него трясутся.

— Фархад! — в который раз торжественно объявляет Шакуретдин.

— Не к добру давать человеческое имя животному, — покачал головой Шешам и, пряча дрожащие руки, побрел к своему домишке. — Ох, не к добру…

— Ха, старый чувашин, — беззаботно заметил ему вслед Шакур. — От тебя
путного слова не жди.

Но Шешам оказался прав. Пророчество его вскоре подтвердилось. Не прав оказался именно Шакур, каким бы умным он ни казался.

Однажды Сабир, как уже было сказано, решил погнать Фархада на купание через нижнюю часть села. Он стоял босыми ногами на спине ахалтекинца, ловко гарцуя и весело посвистывая. Мы побежали следом — так притягивало нас зрелище купающегося чудо-коня. Ахалтекинца.

Хайруш вдруг потянул меня за край рубахи. Оказывается, мы бежали мимо дома “колдуньи”. Занавеска на окне, кажется, дернулась.

— Ах, черт, по-моему, она увидела Фархада! — сокрушенно взмахнул рукой приятель.

В то время я не обратил внимания на его слова. А если бы и обратил — что изменилось бы?

Река светилась теплым закатом. В малиновой воде купался Фархад, и его тонкое ржанье разливалось по округе.

…А наутро весь аул облетела злая весть: Фархад заболел!

Услышав эту весть, мы прибежали к подворью Шакура абзы. Там уже собралось немало народу. Тихо, будто ждали выноса мертвого тела. С трудом протиснулись мы поближе к ахалтекинцу: глаза его уже закатывались, из-под губ выступила пена, розовая, как закат.

— Не иначе, как та ведьмовка сглазила, — пробурчал Шешам абзы.

— Гнать ее нужно из села, — сказал кто-то.

И только Шакур абзы молчал. Вместе с несколькими мужиками он погрузил мертвого Фархада на арбу и поехал на скотомогильник. Гордость села, всей округи, всего района — благородного ахалтекинца — тянула в последний скорбный путь обыкновенная деревенская кляча.

Мы улеглись на траве, в тенечке под забором.

— Шакур абзы не даст спуску этой ведьмовке, — заверил Хайруш, облизывая потрескавшиеся губы. — Вот увидите: он накажет ее.

Сабира не было видно ни во дворе, ни на улице. На другой день возле их дома остановился тарантас, из которого вышел очкастый бородатый человек с портфелем. “Саквояж… Доктор” — прошептал Хайруш.

Слова-то какие знает. Понятно: сынок учителя.

— Здравствуйте, Антон Павлович, — приветствовал человека Шакур абзы и даже поклонился. Да-а… Шакур далеко не перед каждым склоняет свою гордую голову.

“Доктор приехал осмотреть Сабира”, — вдруг подумали мы. Ведь родные боялись, как бы подросток не сошел с ума от горя. Говорили, что он лежит целыми днями неподвижный, глядя в потолок, ничего не ест, не пьет. Считает, наверное, себя виноватым в гибели Фархада. Спрашивается, какая нечистая понесла его в тот день через нижнюю часть села? “Черт попутал”, — утверждает Хайруш.

Оказывается, Шакур вызвал весьма известного доктора. Как бы то ни было, а через несколько дней похудевший, осунувшийся Сабир вновь появился на улице. Правда, с нами уже не здоровался, взгляд его был опущен, потерян.

— Что-то он задумал, ребята, — многозначительно сказал Хайруш, и от его слов у меня словно мороз по коже прошел.

Да, по всему видно, назревали события. К вечеру, когда уже смеркалось, Шакур абзы сунул что-то под мышку и направился к околице. Мы с Хайрушем переглянулись, не зная, что и сказать, хотя и поняли, что он отправился к “ведьмовке”. Что же он нес под мышкой?

Тихонько пошли мы вслед за Шакуром абзы. Дверь избушки скрипнула, и бывший владелец ахалтекинца нырнул в логово сатаны.

Хайруш потянул меня к окну.

— Ой! — испугался я и задрожал, как руки старого конокрада Шешама.

— Да ты трус! — Хайруш презрительно отвернулся.

— Забоишься тут… Если эта ведьмовка почует… Если взглянет… Все-таки перед другом не хотелось позориться, и я, собрав остатки смелости, шагнул к окну. Они сидели за столом напротив друг друга. Доносились их голоса. Впрочем, кажется, говорил один Шакур абзы.

— Сколько лет уже я не могу забыть тебя. — Он развернул принесенный сверток. Показался отрезок красной шелковой ткани. — Вот… Принес.. Красное, как наша молодость… — В ответ — ни слова. — Сколько уже лет снится мне по ночам твоя стройная фигура, — продолжал гость. — Ты и сама не знаешь, как ты красива. Никого нет в селе прекраснее тебя. Брови будто пером писаны, глаза словно звезды на небе, губы спелые, как ягоды. Посмотри на себя в зеркало, и ты поверишь моим словам. — Она обернулась и посмотрела на засиженные мухами треснутое зеркало. Он продолжал: — Скрываешь от людей такую красоту. — Ни слова в ответ. Шакур встал и направился к двери. У двери обернулся и сказал, как застонал: — Я тебя никогда не забуду.

Махнул рукой и вышел. Как только Шакур вышел, она подошла к зеркалу, примерила к себе ткань, причесала волосы. Мы, не дыша, следили за ней. Уже стихли шаги Шакура абзы.

Женщина неожиданно громко засмеялась. В ее смехе чувствовалось какое-то торжество, даже толика злорадства. На нас словно холодом повеяло. Не помня себя, мы бросились бежать.

Немного отдышавшись, я удивился:

— Неужели Шакур абзы любит эту ведьмовку? Хайруш шмыгнул носом:

— Здесь явно что-то неладно. Шакур за просто так даже кучку соломы не поворошит.

При чем здесь солома? И где здесь неладно? Мы же собственными глазами видели, как Шакур абзы объяснялся ей в любви. Ну да, и слышали все. Конечно.

На другой день мы только и думали об этом. Шакур абзы открылся перед нами с совершенно неожиданной стороны. Сказать кому, не поверят.

— Здесь какая-то тайна, — заявил Хайруш, привыкший думать основательно.

С наступлением темноты мы снова пошли к околице. История шакуровской любви затмила даже трагическую гибель прекрасного ахалтекинца. Ладно мы, но как мог Шакур абзы так быстро забыть смерть своего любимого скакуна? Тем более что говорят, будто эта зазноба-ведьмовка и погубила скакуна. Мы снова прильнули к подслеповатому оконцу отверженной избушки.

Женщина… Она стояла перед зеркалом и что-то напевала вполголоса. На ней струилось алым цветом роскошное шелковое платье.

И тут что-то случилось — лицо женщины исказилось какой-то мукой, руки безвольно повисли, и она упала на пол в конвульсиях. Изо рта выступила кровь, будто кусочек ярко-красной холки скакуна.

От страха мы онемели, а опомнившись, побежали к мулле Аптерахману.

На другой день несколько стариков понесли умершую женщину на кладбище. На отпевании покойной “ведьмовки” Шакура абзы не было…

Наил Ишмөхәммәтов тәрҗемәләре

 

* * *
Бежали мы вдвоём в траве высокой,
Кузнечики сигали, кто куда.
Устав, на землю падали, где соком
Текла прохлады чистая вода.
Был синевою полон и прозрачен
Шатёр небесный, белы облака.
И нас сама природа, не иначе,
Соединить хотела на века.
Бутоны раскрывались нам навстречу,
Не в силах отвести влюблённых глаз
Смотрели друг на друга мы, а вечер
Волшебным тихим счастьем стал для нас.

В древнем городе Булгар

Алга Наил Ишмөхәммәтов тәрҗемәләре

Женщина

Рассказ

Перевод Гаухар Хасановой

Ступая на самые кончики пальцев, он вышел в кабинет. Перед тем как прикрыть дверь, оглянулся и посмотрел в спальню. В свете уличного фонаря, перемешанного с комнатной темнотой, едва угадывались силуэты предметов. На одной стороне широкой кровати, чуть слышно дыша, спала жена. На тумбочке возле изголовья в граненом стакане покоилась ее искусственная челюсть. Мужчине даже показалось, что он различает желтоватый цвет челюсти. Словно это осколок зуба мамонта, умершего миллион лет назад…

В кабинете он не стал зажигать свет. Здесь он может ходить с закрытыми глазами. Вот книжные стеллажи, протянувшиеся вдоль всей стены, письменный стол, кресло… телефон…

«Наверно, уже поздно, – подумал он. – Десять, или… уже одиннадцать?..» И все же его указательный палец нервно пробежался по кнопкам. Длинные-длинные гудки…

А в ушах отдается: долго, долго, долго…

Он откинул со лба редкие седые волосы. Ладонь была мокрой.

Наконец в трубке послышался женский голос:

– Алло?..

– Венера…

– Кто это?

– Альберт… – Он попытался сглотнуть ком, вдруг образовавшийся в горле… Голос его прервался. Но он с усилием взял себя в руки. – …Марленович. – Теперь голос окончательно вернулся к нему и звучал вполне бодро. – Венера, это я, Альберт Марленович… Ты прости, что беспокою так поздно…

Трубка молчала.

– Венера!

Где-то там, на другом конце города, женщина торопливо швырнула несколько фраз:

– Я же сказала вам! Не надо беспокоить меня ни поздно, ни рано. Неужели вы ничего не поняли?!

Короткие гудки, словно молоточки, застучали по мозгу. Альберт Марленович в замешательстве взял со стола очки и надел. С удивлением уставился на свои белевшие в полутьме пальцы, сжимавшие подлокотник кресла. Какая-то горячая волна внутри него пошла к голове, раздувая вены на шее.

Она…Она… За кого она его принимает? Его – Альберта Марленовича Нагаева! Профессора Нагаева! Кто она такая? Чтобы так бесцеремонно разговаривать с ним?

Шлюха!

Потаскуха…

До сих пор ни одна женщина не смела так грубо отвергать Альберта Марленовича.

«Наверно, это и есть старость… Неужели жизнь прошла?» – От этой мысли у него похолодело в груди. – Женщины все равно что кошки… Такое чувствуют сразу.

В животе снова образовалась горячая волна. Нет… Пока это еще не волна, а… словно комок огня… Сейчас от него начнут растекаться вверх волны. Не отдавая себе отчета, Нагаев взял в руки ручку. Но вдруг – словно пчела его укусила – бросил ее на стол. Ручка звонко щелкнула, а толстое стекло, которым был покрыт стол, нежно звенькнуло.

Эту ручку ему подарила Венера…

– Золотое перо, – сказала она. – Пусть все, что ты напишешь им, будет на вес золота.

– То, что я пишу, бесценно, – высокомерно ответил тогда Нагаев.

Венера рассмеялась, высоко вскинув подбородок – такой круглый и красивый.

– Почему ты смеешься?

– Мужчины о себе такого высокого мнения…

– Если сам себя не похвалишь, кто похвалит?

– Я тебя похвалю… – И Венера снова беспричинно засмеялась.

Нагаев внимательно посмотрел на нее. Черные как смола волосы, на глаза падает челка, как у подростка, изящные брови вразлет… на дне черных глаз затаилась чуть заметная усмешка. Вот крылья ее вздернутого носика чуть задрожали, и что-то странное начинает твориться в его старом сердце, черт побери!.. Маленький рот, сочные губы – они словно созданы только для того, чтобы пить через соломинку благородный коктейль… Что знает Нагаев об этой женщине?

Он, разумеется, попытался расспросить ее…

Но Венера снова прыснула:

– У меня, как и у вас, творческая работа, не казенная… Я интересуюсь психологией людей.

– Ты прямо как Зоя Космодемьянская… – Нагаев сделал вид, что обиделся. – Она тоже не сказала немцам свое настоящее имя, назвавшись Таней. Представь себе: ее вешать собираются, а она имя свое скрывает…

– Женщина даже перед самой смертью должна оставаться таинственной.

– Как бы ее ни звали, для немцев она все равно оставалась поджигательницей, – сказал Нагаев, решив блеснуть эрудицией перед этой кривлякой. – Местные жители сами выдали ее. Кому хочется в середине зимы остаться без всего на трескучем морозе? Ладно еще народ не забил ее сразу до смерти, а то жили бы мы сейчас без одного героя.

– А зачем она поджигала дома?

– Чтобы пробудить в народе ненависть к фашистам…

Такую логику Венера не совсем поняла. И вообще, ей уже порядком поднадоел разговор о какой-то девице, погибшей бог знает когда.

Нагаев прикусил язык. Ну какой нормальный человек станет говорить на подобные темы с такой соблазнительной женщиной, как Венера?! А о чем тогда говорить? Вот именно в такой интимной ситуации – тет-а-тет, – когда рядом с тобой красотка, и у нее время от времени подрагивают крылья носа… скажите, о чем можно говорить?!

Он этого не знал. О чем же он часами разговаривал с девушками в молодости? Ведь тогда ночи пролетали незаметно. Значит, дело было не в словах…

Всем известно: чем большую чушь ты несешь, тем более ты интересен женщине. Потому что слова – это лишь прелюдия… Соловей тоже не вкладывает в свое пение какого-то философского смысла, у него ясная цель: он призывает соловьиху к совокуплению… И замолкает, добившись своего. Впрочем, до пения ли, когда в гнездышке появляются птенцы? Надо же их кормить!

Оказывается, Нагаев даже не представлял себе, насколько трудно подобрать пустяковые темы для разговора. Нельзя же все время твердить: я тебя люблю…

Говорят, конечно, что влюбленные не нуждаются в словах… Но вряд ли это правда. Иначе не были бы созданы поэмы и песни о любви. Если полено горит в печи от любви, что в этом интересного?.. Кроме тепла, конечно…

– Почему ты замолчал? – спросила Венера. – Тело твое здесь, а сам ты…

– Я и сам здесь.

– Нет, ты где-то далеко, со своими мыслями. Для тебя нет никого интереснее самого себя. Я это поняла при первой же встрече.

Нагаев покраснел.

– Это смущение, – солгал он. – Я как подросток, впервые прикоснувшийся к девичьей руке. Честное слово…

Венера на этот раз не рассмеялась.

– Не волнуйся понапрасну, – сказала она. – Ты уже не подросток.

Нагаев внутренне сжался: «Намекает на мой возраст…»

Наверняка это так. Все-таки женщины бывают скрытно жестокими. Они любят ущипнуть невзначай. Но Нагаев тут же нашел себе утешение: раз подкалывает, значит, неравнодушна! Это для человека немолодого – тоже радость.

Нагаев хоть и старается не думать на эту тему, но возраст свой помнит. А уж враги наверняка помнят хорошо. Сидят, подлецы, и считают, наверно, на пальцах, сколько ему еще осталось до пенсии. Да и как не считать? Ведь Альберт Марленович – директор крупного института. Человек в обществе не последний, разумеется. И он уже чувствует, как пыхтят и наступают ему на пятки более молодые. Но ничего, вот так пыхтя и наступая на пятки, они и сами скоро дойдут до пенсионного возраста! Не им решать, кто должен сидеть в кресле директора, это решают наверху. А у тех, кто наверху, и у самих возраст… Ну, скажем, они и сами не совсем молодые.

Нагаев даже получал удовольствие, наблюдая за нетерпеливыми взглядами своих сотрудников. Они считают себя бог знает кем! Непризнанные гении, видите ли… Но разве станет серьезный ученый протирать штаны в его институте?..

Послышался голос Венеры; он доносился откуда-то издалека, словно из тумана.

– Алло, алло! Ты где?

– А?

– Вылезай, вылезай из себя!

Нагаев сделал вид, что смеется.

– Вот спасибо, – сказал он. – Я и в самом деле задумался.

– Что же это за мысли, если ты даже меня забыл?

– В моем возрасте… – Нагаев правдоподобно вздохнул. – Известно, какие мысли приходят в голову в моем возрасте… – И добавил просто: – Я о работе задумался.

– Я о тебе ничего не знаю… – В черных глазах Венеры заплясали светлые искорки. – Расскажи, где ты работаешь, где живешь, семейное положение?..

Нагаев невольно улыбнулся.

– Я ученый…

– Профессор, что ли? – Венера захлопала в ладоши. Ее щеки разрумянились.

Ах как хороша она была в эту минуту! Нагаев едва удержался, чтобы не прижать к себе ее стройное тело… прямо тут… посреди улицы… на глазах у прохожих… сжав ладонями ее чуть обозначенные груди…

С усилием сбросив оцепенение, он кивнул:

– Да, и профессор… – Он не любил говорить о своей научной деятельности. Впрочем, какая деятельность? Разве у руководителя остается время заниматься наукой? К тому же он ненавидит и свою науку, и ученых, работающих в этой области, считая их горлопанами и бездельниками.

Вся жизнь прошла среди них! А ведь он был достоин больших дел и высоких кресел, но ему не удалось подняться выше – не дали.

И в самом деле, внешность Нагаева – стройного, словно свечка, с серьезным выражением лица, – была ничуть не хуже, чем у какого-нибудь министра. Даже невысокий рост украшал его. Наверно, поэтому сотрудники его института за глаза называли его Наполеоном; он знал об этом прозвище и даже втайне немного гордился им.

– Квартира у меня в центре, на улице Щапова, – продолжил он рассказ о себе. – Два ребенка, взрослые уже, живут отдельно.

Он не стал пересказывать ей, какими способами добывал детям квартиры. Хотя похвастаться очень хотелось! Почему-то перед этой полузнакомой женщиной ему хотелось казаться большим и влиятельным человеком. Впрочем, ведь так оно и есть!

– Ах какой ты важный! – сказала Венера и мягкой ладошкой любовно похлопала его по щеке. – Вы, мужчины, держите себя так, словно вы – пуп земли.

– А ты? Ты тоже расскажи о себе!

– Я обыкновенная женщина, – сказала Венера. – Живу в Аметьево. В частном доме… Мужа нет… Замужем я, конечно, побывала, но… как это говорят… не сошлись характерами. Но тебе, наверно, это неинтересно.

«В самом деле», – подумал Нагаев, но вслух сказал:

– Ну почему же? Всякая информация о тебе мне интересна…

– Училась в институте культуры… – Венера оценивающе взглянула на Нагаева и тут же сама себя перебила: – Вот и добрались до отеля.

– До ужина еще есть время. Может, прогуляемся по берегу?

– Нет. Я устала, хочу немного отдохнуть.

Нагаев смотрел ей вслед: гибкое тело – словно плывет по воздуху! – пробуждало желание, хотелось, пуская слюну, словно молодой бык, увязаться за ней! От этой женщины исходили какие-то волны, они будоражили его старую кровь, так что ему даже показалось, что он сейчас потеряет сознание…

Наверно, благодаря именно этим волнам по пути в столовую он сразу же краем глаза выхватил Венеру среди разношерстной публики. Она стояла в углу фойе и разговаривала с щеголевато одетым молодым турком. Венера смеялась – точно так же, как недавно с ним! – и время от времени прикасалась ладонью к груди собеседника… Они вели себя очень свободно!.. Как близкие люди. Видно, что они не чужие друг другу… У Нагаева защемило сердце.

…Сейчас, в полутемном кабинете, его сердце снова заныло – как тогда.

– Потаскуха! Дешевая потаскуха… – зашептал он.

Включив настольную лампу, схватил листочки бумаги и начал судорожно писать: «Венера – потаскуха! Венера – шлюха!»

Шлюха! Шлюха! Шлюха!

Пусть, пусть знают, кто она такая! Пусть знают ее родственники и соседи!

И такая – такая! – его, Нагаева, самого Альберта Марленовича! – отвергает?!

Дыхание с шумом вырывалось из его ноздрей, но вдруг он замер и с удивлением посмотрел вниз – подол его махрового халата приподнялся кверху, словно шалаш для влюбленных.

Ах!

Неужели те таинственные волны, которые исходили от Венеры, проникли и сюда, в его укромный кабинет?

Нагаев торопливо встал из-за стола, скинул халат, оделся, затолкал исписанные листки бумаги себе в карман, туда же сунул пузырек с клеем…

Стараясь не шуметь, на цыпочках вышел из квартиры, хотя жена все равно не услышала бы его – вот уже лет пять-шесть она жалуется на глухоту, да еще на ночь засовывает в уши вату.

Машину он обычно оставлял у подъезда. Ловко лавируя, Нагаев выехал со двора и помчался по пустым улицам в сторону Аметьево.

Он уже ехал по трассе, когда заметил впереди на обочине двух девушек. Они голосовали. Нагаеву вовсе не хотелось сейчас кого-нибудь подвозить. Но лишь отъехав на какое-то расстояние, он вдруг сообразил: так это же уличные проститутки! И одна из них, кажется, была похожа на Венеру. Неужели это она?! Нагаев нажал на тормоз. Оставшиеся далеко позади «бабочки» продолжали махать ему рукой.

Нет, не может быть… Нагаев усмехнулся. Вряд ли Венера выходит на ночные улицы. Он нажал на педаль газа и в тот же момент неожиданно для себя сделал открытие: а ведь ему хочется, чтобы та стоящая на перекрестке проститутка в короткой юбке и чулках-сеточках оказалась Венерой! Тогда бы он без всякого стеснения подошел к ней… и их взаимоотношения стали бы ясными как день. Каждый знал бы свое место и свои обязанности! И не нужно никакой игры, попыток выглядеть не тем, кто ты есть на самом деле…

Вон еще одна стоит с поднятой рукой. Смотри, и эта в короткой юбчонке и чулках-сеточках… Длинные волосы льются на плечи…

Нет, эта не похожа на Венеру… Или похожа?..

Нагаев остановил машину прямо возле девушки.

В открытом окне сначала показались ярко-красные губы.

– Подвезете? – Девушка казалась очень молодой.

– Куда?

– Это уж вам решать, – захихикала девушка, не оставив ни тени сомнения в том, чем она занимается.

Нагаев открыл дверь.

– Сначала съездим в Аметьево, – сказал он. – Я тебе за это доплачу.

Девушка и в самом деле оказалась молоденькой. Сколько ей – восемнадцать? Или уже двадцать? Нагаеву она годилась во внучки… «Если бы я раньше женился», – горько усмехнулся он.

Девушка слегка обеспокоенно спросила:

– А зачем нам в Аметьево?

– Дело есть… – Нагаев внимательно посмотрел ей в лицо. – Тебе не страшно одной стоять ночью на улице?.. Венера…

Девушка глянула на него с удивлением.

– Вообще-то я – Ленария… Но, если хотите, можете называть Венерой.

– Чем занимаешься днем?

– Днем я сплю… – Девушка изобразила нечто вроде смешка. – А ты, дяденька, любишь задавать вопросы.

Некоторое время они ехали молча.

– Студентка я – вдруг сказала девушка. – Учусь в университете.

«В каком?» – хотел спросить он, но вовремя остановился. А не все ли равно? У таких девушек легенды готовы заранее.

Нагаев остановил машину возле тихой улочки, где жила Венера. Выдернул ключ, сунул его в карман и, бросив девушке: «Я сейчас вернусь, сиди здесь», – поспешил в темноту.

Фонари не горели, и это было ему на руку. Похолодало… На Нагаеве была лишь тонкая курточка, он зябко поежился… но огненный комок внутри него вдруг снова вспыхнул, заворочался, и все тело начало заливать огнем. Осенняя ночь словно сгустилась и опалила ему лицо своим жарким дыханием. Да… хоть и было лето длинным, но все равно неизбежно приходит осень. И ничего с этим нельзя поделать…

Вон там, через два дома, живет Венера. Кажется, в одном из окон горит свет? Может, там – в теплой комнате – Венера с кем-то милуется? А он – Альберт Марленович! – в темную ночь, скрываясь от людских глаз, словно вор, расклеивает листки бумаги на уличных столбах. «Венера – шлюха!» Пусть знают, кто она на самом деле!

Так, спешным шагом, он обежал всю улицу. Сердце билось в груди, готовое выскочить, кровь разгорячилась… Ему казалось, что даже глаза у него горят в ночи красными угольками…

Он открыл дверцу машины и услышал глуховатый встревоженный голос девушки:

– Где ты был?

– Поехали! – И он с яростью воткнул ключ в зажигание.

Через некоторое время «бабочка» снова подала голос:

– Я испугалась…

– В каждой профессии есть свои опасности…

Уже почти у самого дома он завернул машину в тихий переулок. Было тесно и неудобно, но Альберт Марленович  ничего не замечал.

– Венера! Венера. Венера… – повторял он не переставая, и никакого другого слова или имени не сорвалось с его языка.

– Не торопись, не торопись… – бормотала девушка, тщетно пытаясь приладиться к нему.

– Венера-а-а…

Машина, словно утомившись стоять на одном месте, мягко переваливаясь с боку на бок, неспешно покатила куда-то вперед по глухому переулку…

…Они познакомились в Анталии.

Нагаев поехал отдыхать именно туда, наслушавшись восторженных отзывов знакомых. …Он шел в приподнятом настроении по набережной, любуясь красотами природы, – а более всего собой! – и уже недалеко от своего отеля на одной из многочисленных скамеек заметил смуглую молодую женщину – да, да, женщину! – в каждом ее движении чувствовалась нега, свойственная только весьма опытным женщинам, – говорившую по мобильному телефону, и – остановился как вкопанный. А ведь он всегда смеялся над выражением «любовь с первого взгляда». И это в его возрасте!..

Впрочем…

Он слыхал о мужчинах своего возраста, которые теряли голову и, забыв обо всем, ныряли в океан любви, и, уже почти утонув, со страшными усилиями  все-таки выбирались на надежный берег. Но он также слышал и о тех, кто навсегда исчез в этой пучине…

Однако теперь, когда перед ним сидела такая женщина – не полная и не худая, а именно во вкусе Альберта Марленовича, – разве мог он думать о каком-то чужом опыте в стране любви? Какой опыт? Здесь его нет … Как нет и опыта смерти…

От всего существа женщины веяло тем, что она татарка. А ведь нет ни одного такого типа лица, которое можно было бы наверняка назвать татарским. Каких только татар не встречал в своей жизни Нагаев! Но вот, поди ж ты, оказывается, своего видишь издалека!

Он приблизился и порадовался еще раз – он не ошибся!

Женщина разговаривала по мобильному на татарском языке.

– Я здесь замечательно отдыхаю, не надо мне рассказывать о них! – Женщина даже не посмотрела на присевшего рядом мужчину – даже краем глаза не взглянула! – У меня здесь душа спокойная… Достали меня все… А ему не говори, где я…

Договорив, она стремительно поднялась со скамейки.

– Извините… – торопливо попытался остановить ее Нагаев.

– Не извиню! – ответила женщина и, словно удивившись, кто бы это мог быть, посмотрела на него – заинтересованно и испытующе одновременно. – Вы кто?

– А… Да-да. Будем знакомы – Альберт Марленович. Из Казани.

– Венера. – Женщина просто и непринужденно протянула ему руку.

– Я краем уха услышал, как вы разговаривали, и словно в Казань вернулся… – начал было он, но женщина сухо остановила его.

– И что там есть особенного, в Казани?

– Как что… Родина… так сказать…

– Ну, раз вы так быстро заскучали, зачем же сюда приехали?

– Как раз затем, чтобы скучать! – ответил Нагаев, радуясь, что так быстро нашелся.

– Тогда вам слишком часто придется скучать. Здесь почти половина приезжих – из Казани.

– Вы тоже?

– А разве не видно? – рассмеялась женщина.

– Может, после ужина посидим где-нибудь, поговорим?

Венера снова посмотрела на него испытывающим взглядом… из-под ресниц…

Эх, Нагаев просто таял от такого женского взгляда.

– Не люблю я сиде-еть… – протянула Венера. – Вот если бы вы пригласили меня на дискотеку… может, я бы и согласилась. Здесь классные ночные клубы… Но… – И снова этот взгляд из-под ресниц…

«Ага, она, похоже, считает, что я слишком стар, – с обидой подумал Нагаев. – Она еще не знает… Она еще… Да я… я…»

– Пожалуйста, – сказал Нагаев бодрым голосом. – Станцуем по полной программе… – Представив, как будет скакать под современную музыку, он усмехнулся себе под нос.

Но выяснилось, опасался он зря. Увидев в клубе, как наяривают старушки, он совершенно успокоился. Хе, да он на их фоне…

И все же выходить в круг не торопился.

Есть ли кто-нибудь более жалкий, чем тот, кто ведет себя несообразно возрасту? Никто не хочет стареть, но разве природу обманешь?.. Увы…

А Венера все танцевала и танцевала, забыв обо всем на свете.

Нагаев сидел, понемногу потягивая вино, и с восхищением смотрел на нее. А когда она чуть ли не за руку выдернула в круг, он даже потанцевал немного. Впрочем, танцевал – это громко сказано, скорее – потоптался на месте, помахал руками. Если бы сотрудники его института это увидели, наверно, умерли бы со смеху. Разумеется, они бы не стали смеяться при нем, но наверняка где-нибудь в туалете – передразнивая его ужимки и задыхаясь от хохота.

Мужчина, потерявший разум из-за женщины, готов не то что плясать, но и сделать любую глупость. В такие моменты забываются и звания, и должности, слетают все маски, прикрывающие истинную суть человека.

Видимо, Венера была соблазнительна не только для него: он вдруг заметил, что вокруг нее крутится горбоносый парень с волосами, затянутыми сзади в хвост.

И, как оказалось, не зря крутился!

В какой-то момент – может, когда рассчитывался с официантом, – Нагаев вдруг потерял Венеру.

Сначала он ее ждал, утешая себя тем, что она, вероятно, ушла в туалет. Потом, когда надежда умерла, – в клубе уже никого не осталось, кроме прибирающихся на столах официантов, – он еще долго не мог встать и уйти. Выйдя на улицу, он застыл в недоумении. Как же так? Как можно так насмеяться над человеком?! У него защипало в глазах, словно злость вперемешку с горячим дыханием вырвались из ноздрей, опалив лицо. Ведь его самым наглым образом использовали! Как игрушку… нет, как дойную корову… Лох! Старый дурак… Казалось, что если сейчас перед ним появится Венера, он растерзает ее!

Она не появилась.

Но на следующий день вечером Венера, как ни в чем не бывало, пришла к нему в номер.

…Еще утром Нагаев почувствовал, что у него поднимается температура. Кажется, и давление подскочило. Это был результат пережитого унижения. Он не стал спускаться в столовую, целый день пролежал. Все внутри него горело, – и он пил и пил воду. А потом его долго и мучительно рвало…

Он ругал себя за наивность, повторяя вновь и вновь: «Дурак… тупица… Дур-рак. Так и поступают с развратными стариками вроде тебя!» Ему хотелось что-нибудь сделать с этой бессовестной женщиной. Но что он мог?

И вот она появилась сама. Улыбнулась. Сморщила лоб.

– Вас нет, и я забеспокоилась, – сказала она. – Вы заболели?

И Нагаев сразу забыл о своей злобе, обиде и унижении. Словно ветром сдуло пыльцу недоразумения. Боже, так он готов простить любой ее проступок! Только бы она стояла рядом и ее чуть хрипловатый голос ласкал его слух…

– Куда ты пропала вчера?

Венера положила свою маленькую прохладную ладонь на его лоб.

– Да ты горишь, милый. Лекарство принял?

Она все время путалась, говоря ему то «вы», то «ты».

Нагаев повысил тон:

– Хватит… Отвечай на вопрос!

Венера отдернула руку, отступила на шаг.

– Что с вами? Если вы будете говорить в таком тоне, я уйду.

Не помня себя, Нагаев вскочил с постели и прижал Венеру к груди.

– Нет, нет. Не уходи. Иначе я умру! – Просительная интонация захлебнулась волной отчаяния.

Такой голос мог бы открыть ворота любой крепости, но Венера и бровью не повела. Она оттолкнула его от себя обеими руками и холодным тоном сказала:

– Успокойтесь, пожалуйста. Вы же интеллигентный человек. Зря вы беспокоились. Это называется «уйти по-английски».

Да-да, конечно, он все понимает… Может, у англичан принято уходить вот так, без слов… Но ведь он-то не англичанин! Мужчина не для того приглашает женщину развлекаться, чтобы она исчезала не прощаясь.

А Венера была женщиной. Такие и в старости не теряют своих женских чар. Ветреницы – обманывают тебя сколько хотят, обирают до нитки, предают, превращают тебя в пыль; но ты не способен злиться на них долго, твоя ненависть быстро испаряется… И вот это дьявольское отродье уже захватывает всю твою душу и тело, расползается по тебе, как раковая болезнь, пробивается метастазами по всем твоим органам.

Спасения нет!

Но, черт побери, и спасаться не хочется!..

…Понаблюдав за страданиями Нагаева, Венера вдруг снова громко рассмеялась.

– Не волнуйся из-за ерунды. Вот же я! – стою перед тобой. Ну, что будем делать? Сегодня я уже не приглашаю тебя в ночной клуб…

Очнувшись, Нагаев бросился к холодильнику – вытащил фрукты. На середину низенького стола выставил бутылку «Хеннесси», привезенную из Казани.

И снова музыка… полумрак комнаты… рядом женщина, и ее плечо прикасается к твоему… Что еще нужно мужчине, жаждущему любви?

– Кто этот горбоносый парень? – спросил он вдруг.

А Венера вместо ответа выскользнула из его объятий и начала торопливо одеваться.

– Вы, мужчины, все из одного теста… Непременно хотите быть хозяевами. А я – свободная. Куда хочу – туда иду, с кем хочу – с тем и буду… Я ведь не твоя секретарша, чтобы требовать от меня подчинения!

– Что это на меня нашло, я сам себя не понимаю… – Нагаев сел, свесив голые волосатые ноги на пол. – Видимо, это ревность. Значит, я люблю тебя!

– Ты себя любишь, дорогой. Все, на чем останавливается твой взгляд, должно принадлежать тебе.

– И ты будешь моей!

– За версту видно, что ты начальник. – На ее лице появилась кривая усмешка. – Время покажет. Как бы ты сам не стал моим!

– Я согласен! – ответил он, а про себя подумал: «Не родился еще тот, кто может подмять под себя Нагаева!» Он живет так, как хочет… Мир должен быть таким, каким видит его он, Нагаев! Ну а такую женщину он вполне может оседлать…

Чувство превосходства вообще было у него в крови. Но иногда это чувство отступало – как пес, прячущийся в конуру и посверкивающий оттуда глазами, – и тогда Альберт Марленович начинал чувствовать себя наивным ребенком, ему хотелось прижаться к женщине, понежиться, положив голову ей на колени, ему хотелось слушаться ее во всем и ходить за ней по пятам… Но потом все вставало на свои места, пес выскакивал из конуры, и Нагаев снова возвращался в свой прежний образ – надевал поудобнее маску, распрямлял спину, к нему тотчас возвращался его надменный тон.

Так было и на этот раз: в Стамбуле, куда они заехали перед отъездом на родину, Нагаев был уже в своем обычном состоянии.

Поскольку в Казань они вылетали назавтра, то поселились в просторном номере гостиницы, расположившейся у древнего ипподрома, неподалеку от мечети Султана Ахмеда. Из окна открывался чудесный вид на мечеть Айя-София, чуть ближе возвышался столп фараона, вывезенный когда-то по приказу турецкого султана из Египта.

– Во времена Византийской империи здесь был ипподром, – объяснял Нагаев Венере, занятой размышлениями о том, какое платье надеть – они собирались идти в город. – Поэтому турки прозвали эту площадь Ат Майданы. Несколько веков назад какой-то из турецких султанов казнил здесь десятки тысяч янычар за участие в восстании. Так что на этой площади, как и на нашей Красной, крови было пролито немало…

– Ах, до чего же много знает мой профессор… – Венера, кажется, выбрала, наконец, платье, потому что довольно улыбалась. – Давай, давай, одевайся скорее. Прогуляемся по Капалы Чаршы.

Нагаеву ужасно не хотелось идти на этот знаменитый стамбульский базар. Он, как и большинство мужчин, терпеть не мог ходить по магазинам и рынкам. Но что делать, если ты с женщиной?.. Ведь там, где продают и покупают, женщина чувствует себя как рыба в воде! Даже если она ничего не покупает…

Миновав мечеть Баязита, они направились в Капалы Чаршы. Чего только здесь не было! – настоящий восточный базар. Иностранцу здесь находиться – вообще труд особый; то, что он приезжий, у него написано на лбу, поэтому его беспрестанно атакуют мальчишки со своим нехитрым товаром, лезут в глаза, словно надоедливая мошкара.

Почти на каждом шагу слышится русская речь. Можно подумать, что пол-России съехалось сюда… Словно сбылась давняя мечта русских политиков: со времен Петра они хотели завоевать Стамбул, то есть Царьград. Впрочем, кажется, некоторые современные политики и сегодня не расстались с этой тайной надеждой. Ну что ж, желания и возможности не всегда совпадают…

Когда они забрели на улочку, где торговали золотом (а как иначе назвать этот бесконечный ряд лавок и магазинчиков?), с Венерой что-то случилось: ее дыхание участилось, щеки покраснели, на лбу заблестели капельки пота. В первом же магазине она забыла обо всем – пропала! И чему тут удивляться, – говорят, что порой в таких местах женщины даже теряют сознание! Такова власть золота: в свете его ослепительного блеска ты можешь уподобиться известному герою сказки «Тысяча и одна ночь», который, попав в пещеру, полную сокровищ, забыл волшебное слово…

Пока Венера торговалась, Нагаев из магазина напротив купил ей в подарок ожерелье.

Венера была в восторге… Кто же не любит знаков внимания?

– Сколько заплатил? – спросила она чуть погодя.

– О цене подарка не спрашивают.

Но она все же заставила его сказать.

– Эх, профессор мой, до чего же ты наивен, – огорчилась она. – Ты же заплатил втридорога! Турки любят торговаться. А того, кто не торгуется, они даже за человека не держат…

– Мужчина щедр, пока в женихах ходит, – сказал Нагаев, кстати вспомнив эту услышанную некогда поговорку.

Венера вдруг покраснела и как бы смущенно потупилась…

Вот чертовка! Ну как такую не любить?!

Нагаев глянул на часы. Он еще по приезде в Стамбул переговорил по телефону со своим давним знакомым – профессором Тураном Язганом. Когда они поговорили о том о сем и Нагаев передал слегка залежавшиеся и зачерствевшие за время отдыха в Анталии приветы, Туран-бей после некоторой паузы спросил:

– Вы свободны вечером? Сегодня у нас званый ужин в честь наших соплеменников из Азербайджана. Я приглашаю вас.

– С удовольствием, – обрадовался Нагаев. – Но… – и он перешел на турецкий: – …я с женщиной…

Нагаев был прекрасно осведомлен, что Туран-бей хорошо говорит на татарском языке, но ему хотелось продемонстрировать, что и он парень не промах, потому и слепил эту фразу. Кстати, пусть и Венера удивится… По правде сказать, его желание попасть на турецкий банкет было вызвано именно стремлением покрасоваться перед Венерой, еще раз показать ей свою значительность.

– Хорошо, приходите к шести вечера в офис, – сказал Туран-бей.

Его офис располагался недалеко от базара, и они отправились пешком.

Ужин должен был состояться в одном из ресторанов на площади Таксим. Они ехали в машине Туран-бея, и Нагаев незаметно посматривал на Венеру: осознает ли она, как уважают турки «ее профессора» – только что на руках не носят, – называют Нугай-беем! Он и сам, хоть и родился в бедной крестьянской семье, всегда верил, что предки его были беками.

За столом Нагаев был рассеян, тосты слушал вполуха (по опыту зная, о чем говорят на таких мероприятиях), но ему было приятно сидеть, ощущая тепло, исходящее от Венеры. Пусть знает эта казанская гордячка, с кем сидит! Вот посол Азербайджана. Представительный мужчина с белой бородкой и бледным лицом. Вот турецкий министр. Вот…

Нагаев тоже сказал тост на татарском языке. Может быть, гости и не все поняли… Но до всех дошло, что хвалил он Турцию, потому дружно аплодировали.

Зазвучала энергичная турецкая музыка. На маленькую сцену в глубине зала выскользнула молодая турчанка: грудь прикрыта розовым бюстгальтером, на юбке из черного шифона пламенеют красные розы. Что это она танцует?.. Неужели танец живота? Музыка становилась энергичнее, а в глазах сидящих за столом мужчин плескалось все больше страсти; и уже то один, то другой украдкой облизывал губы. А девушка все танцевала – извивалась, как змея, стремилась куда-то, как степная кобылица…

Нагаев ощущал себя уже не беком, а ханом. Наверно, подумал он, когда-то и татарские ханы так же наслаждались танцем красивых девушек. В своих шатрах… А он сидит здесь, – в центре Стамбула! – и для него танцует турецкая красавица.

Тем временем девушка спустилась в зал и начала танцевать перед каждым гостем отдельно. Счастливчик, которого удостоили таким вниманием, восхищенно цокал языком и протягивал девушке деньги. Благостное настроение Нагаева немедленно улетучилось: у него не было мелких денег. Самая мелкая купюра – сто долларов. Нашими деньгами это будет… будет… Короче, очень много будет! А девушка неотвратимо приближалась к нему. Если не дашь денег, умрешь со стыда. Все будут говорить, что татары – жадные и бестолковые. А потом рядом сидит Венера! И он, лучезарно улыбаясь и демонстративно развернув стодолларовую бумажку – пусть видят! – засунул ее девушке в ложбинку между грудями. «Вот я какой!» – говорил его взгляд, когда он краем глаза посмотрел на Венеру. Однако кислое выражение ее лица окончательно добило его и так не ахти какое настроение. Не оценили! Даже не заметили… Эх, и щедростью блеснуть не получилось, и ста долларов лишился.

По дороге в отель Венера молчала. Нагаев тоже молчал, словно в чем-то был виноват. Только перед самым входом в отель Венера повернулась к нему и сказала:

– Ты, товарищ профессор, чуть не сожрал глазами танцовщицу. Даже сто долларов не пожалел. – И, помолчав немного, добавила: – Бедные студентки…

Нагаев удивился: при чем тут студентки?

– Если уж ты так набрасываешься на незнакомую иностранку, представляю, что ты делаешь со студентками, которые зависят от тебя…

– Это было восхищение произведением искусства, – сухо ответил Нагаев.

Неожиданная радость волною переполнила его существо: кажется, эта ломака ревнует?

Они стояли в зале аэропорта, ожидая самолет.

– Спасибо тебе, мой профессор, – сказала Венера, взяв его за руку. – От этого путешествия у меня остались восхитительные воспоминания. – Она казалась действительно взволнованной. – У меня для тебя маленький подарок… – И она протянула ему красивую коробочку.

– Золотое перо… Пусть все, что ты напишешь им, будет на вес золота.

– Все, что я пишу, бесценно, – высокомерно ответил Нагаев.

Венера рассмеялась, высоко вскинув подбородок – такой круглый и красивый.

– Почему ты смеешься?

– Мужчины о себе такого высокого мнения…

– Если сам себя не похвалишь, кто похвалит?

– Я тебя похвалю… – И Венера снова беспричинно засмеялась.

– Мы же будем встречаться в Казани?

– А твоя жена? Дети? Такому большому человеку, как ты, нужно беречь свой имидж, не шути, профессор!

– Отношения… дружба с такой красивой женщиной только укрепляет имидж.

Однако встретиться в скором времени им было не суждено. Сразу после приезда в Казань Нагаев оказался в водовороте неожиданных забот и неприятностей. Хотя неприятности – это мягко сказано. По существу, ему нанесли удар ниже пояса! Не прошло и недели после возвращения, как его вызвали в Кабинет министров.

Войдя в нужную дверь, Нагаев увидел за столом мрачного человека намного младше себя. Безо всяких прелюдий и ритуальных расспросов о здоровье – впрочем, на кой ляд ему здоровье Нагаева?! – чиновник сразу взял быка за рога.

– В работе института есть серьезные недостатки, – сказал он. – Весьма серьезные… Мы недовольны работой руководства.

– Какие недостатки? Назовите конкретно, – сказал Нагаев, немного растерявшись.

– Смена поколений, Альберт Марленович, – резко ответил чиновник. – Надо дать дорогу молодым.

У Нагаева потемнело в глазах, а лицо, наверно, побледнело, потому что чиновник протянул ему стакан с водой.

– Не волнуйтесь вы так. Мы же не гоним вас из института. Будете заведующим сектором.

– Мне до пенсии осталось пять месяцев. Неужели не могли подождать?

– А что это меняет?

– Я пойду к президенту.

Чиновник с улыбкой раскинул руки:

– Пожалуйста!

Ну, разумеется, если бы вопрос не был решен на самом верху, разве этот чиновник разговаривал бы с ним в таком тоне?

– И кого на мое место?

– Вы его знаете. – И он назвал знакомое имя. – Советую не шуметь, – сказал он, заметив, что Нагаев собрался уходить. – Персональная машина останется у вас… О деталях еще поговорим… Нам же еще жить вместе, Альберт Марленович… – Чиновник понимающе улыбнулся. – Торжественно отметим ваш юбилей. Орден я вам лично обещаю.

– Спасибо, конечно… – пробормотал Нагаев.

От чиновника он прямиком поехал домой. Ему нужно было успокоиться и подумать о том, как теперь быть. Когда открыл входную дверь, ему в нос ударил запах корвалола. Из комнаты послышался плаксивый голос жены:

– Пришел? Где ты был? На работе тебя нет, мобильный не берешь…

– Что случилось?

– Кажется, я умираю. Сердце колет…давление подскочило…

– Надо было вызвать «скорую».

– Да что они могут?

– Что же делать? – Нагаев обессиленно опустился на стул, положил под язык валидол. Да-а… Как заметил кто-то: «Делать-то шо?»

Жена тем временем запричитала:

– Ты смерти моей жде-ешь… И отдыхать, наверно, с какой-нибудь своей любовницей ездил…

– Успокойся, пожалуйста. Не до тебя сейчас…

– Ты всю жизнь был эгоистом…

Нагаев разозлился:

– Хватит, наконец!

И тут зазвонил телефон. Нагаеву ни с кем не хотелось сейчас говорить. Но телефон звонил и звонил.

– Да!

– Здравствуй, милый профессор… Ты куда пропал? – В трубке послышался радостный голос Венеры. – Ты совсем исчез! Никаких вестей от тебя. Давай встретимся!

– Нет… Простите…

Телефон зазвонил снова.

– Ты… шутишь? Альберт…

– Нет, не шучу. Слышите, я серьезно! Серьезно!

Короткие гудки…

Он сидел, уставившись в точку на обоях. Стемнело; скользя тенью, прошелестела в спальню жена. А Нагаев не двигался с места.

…Напрасно он так тяжело воспринял свое понижение в должности. Не кресло же потерял, а огромный груз с плеч снял! Теперь у него полно времени, ответственности меньше во много раз, машина под рукой, шустрый шофер по первому же знаку подгоняет ее к подъезду. В институте, как оказалось, его уважают и без его высокого кресла. А что еще нужно человеку?

Но сердце болело и напоминало, что ему чего-то не хватает. Не чего-то – ему Венеры не хватало… женщины!

Правда, он как-то пытался переговорить с нею – это было сразу после того, как он сложил с себя полномочия директора института:

– Венера, прости меня, ради бога… – начал он, стараясь говорить бодрым голосом.

– Кто это?

– Уже не узнаешь? Это Альберт Марленович. Твой профессор…

– Я не знаю такого человека. И вообще… не беспокойте больше звонками.

– Венера!..

В ответ раздались короткие гудки…

С тех пор прошел уже месяц. Каждую неделю Нагаев едет в Аметьево, проходит по знакомой улице, клеит на столбах разоблачительные записки. Это дает ему успокоение на неделю. Но потом унижение и обида вспыхивают с новой силой, и он посреди ночи снова гонит машину в Аметьево и снова крадучись расклеивает свои объявления: «Венера – потаскуха!», «Венера – шлюха!».

Вот и сейчас его машина, разрывая ночь, несется в сторону Аметьево. Но в этот раз на перекрестках почему-то не видно «ночных бабочек», улицы пустынны, лишь изредка встречаются запоздавшие машины.

…Его поймали у первого же столба: словно из-под земли выросли двое и схватили его под руки.

– Мы тебя, урод, давно поджидаем, – сказал один из них.

Другой размахнулся, чтобы ударить, но, увидев выражение лица Нагаева, передумал.

Нагаев впал в состояние ступора и ничего не понимал.

В отделении милиции все дежурившие милиционеры собрались на него посмотреть.

– А я думал, что профессора – люди умные, – сказал невысокий сержант.

– Среди них многие – «того», – ткнул себе пальцем в лоб другой. – От большого ума…

– Садись, – сказал капитан. – Сейчас составим протокол. – Фамилия, имя?

– Прошу вас обращаться ко мне на «вы».

Капитан удивился:

– Да? Культурный, значит… Фамилия, имя, отчество?

– Альберт Марленович Нагаев…

Заполнив протокол, капитан придвинул к нему бумагу.

– Пишите объяснительную.

– Что писать?

– Почему вы распространяете листовки с клеветой? В каких вы отношениях с Венерой… так… Ибатовой? Пишите подробно. Не мне вас учить.

– Никаких листовок я не распространял.

– Ага… Значит, когда вас поймали наши сотрудники, вы остановились у столба пописать, так?

– Так!

– И вы специально приехали ночью в Аметьево, чтобы пописать, так?

– Так!

– Ну, тогда так и пишите…

И Нагаев написал, что дома мается от невозможности сходить по малой нужде, и о том, что может делать это только ночью в Аметьево под конкретным столбом…

Прочитав объяснительную, капитан от души посмеялся. Смеялся так, что даже прослезился!

– Ну, умора… Счас помру… – Он снова перешел на «ты». – Под дурачка косишь, профессор? А справка у тебя есть?

– Какая справка?

– О том, что ты – шизофреник…

– Нет.

– Значит, найдешь. Такой, как ты, если надо, любой документ достанет. – Глаза капитана были полны ненависти. – Идите. Завтра к одиннадцати часам придете к следователю. В пятнадцатый кабинет.

– До свидания.

Капитан не ответил.

Разумеется, Нагаев подсуетился и обзвонил нужных людей. Когда назавтра он снова пришел в это здание, в его кармане лежала справка о том, что он болен шизофренией. Душа, раздавленное самолюбие Нагаева рыдали! Ведь теперь он пропал! Все, чего он добивался по крупицам всю жизнь, рухнуло в одночасье. Репутация – вдребезги! Неужели ему придется доживать свою жизнь в позоре, с вечной печатью шизофреника на лбу?!

Нагаеву казалось, что вся Казань смеется над ним. Теперь он, наверно, и в институт больше не пойдет. Провались он пропадом! А Венера? Как посмотреть ей в глаза?

А Венера сидела в кабинете следователя.

– Здравствуйте, – промямлил Нагаев. Никогда прежде он не чувствовал себя таким ничтожеством, грязным насекомым.

– Садитесь, Альберт Марленович. – Не поднимая глаз от бумаг, следователь кивнул на стул.

Нагаев положил на стол листок бумаги.

– Что это?

– Я – шизофреник…

– Да? Вообще-то мы и не сомневались. Но без специальной экспертизы не обойдется.

И тут послышался голос Венеры:

– Специальная экспертиза не потребуется.

Следователь с недоумением уставился на нее.

– У меня нет к нему никаких претензий. Я забираю свое заявление.

– Вы хорошо подумали? – Следователь вынул из папки какую-то бумагу и протянул ее Венере. – А вдруг этот тип начнет снова?

– Не начнет!

Нагаев забегал глазами, не зная, куда спрятать покрасневшее лицо.

– Тогда… – следователь встал из-за стола, – я не задерживаю вас. У нас дел по горло…

На улице Венера взяла Нагаева под руку.

– Давай посидим вон в том кафе. Нам надо о многом поговорить, – сказала она.

Нагаев посмотрел ей в глаза. И не увидел в них ничего, кроме жалости.

– Я не понимаю… Как ты… так… можешь…

Женщина грустно улыбнулась:

– Ты еще многого не понимаешь, милый… – И она погладила мягкой ладонью его мокрую щеку.

Ельцин түбәтәе

Ркаил Зайдулла. Тюбетейка для Ельцина

яшьләр форумы -2016Родился 23 января 1962 года в деревне Чичкан Комсомольского района Чувашской Республики. Окончил в 1985 г. филологический факультет Казанского госуниверситета. В середине 80-х годов сменил множество профессий: был разнорабочим, плотником, кровельщиком, каменщиком, преподавателем военного дела в сельской школе, репортером. Один из основоположников журнала «Идел», где трудился редактором с 1989 г. по 2009 г. В настоящее время – профессиональный литератор. Автор 13 книг прозы, поэзии и публицистики на татарском, русском, турецком и башкирском языках. Пьесы Р. Зайдуллы ставились на сценах театров Татарстана, Башкортостана, Оренбурга. Произведения Р. Зайдуллы переведены на английский, русский, турецкий, узбекский и чувашский языки и опубликованы в журналах «Тюрк культуру», «Кардеш калемлер», «Хедже» (Анкара), «Дружба народов», «Октябрь», «Наш современник» (Москва), «Аманат» (Алматы), «Бельские просторы» (Уфа), «Тыван Атыл» (Чебоксары) и др. Лауреат многочисленных литературных и театральных премий Татарстана. В 2010 году удостоен Государственной премии РТ имени Г. Тукая. Заслуженный деятель искусств Республики Татарстан (2007г.) Член международного ПЕН-клуба (Татарский ПЕН-центр), член исполкома Всемирного конгресса татар.

Рассказ

Весть о том, что приезжает Ельцин, распространилась по Казани с невероятной быстротой. На митингах, проводившихся каждую неделю, высказывались различные предположения по поводу предстоящего визита, в который раз уже звучало слово «долой». Сколько ораторов сорвали голос, желая быть услышанными Ельциным (глупые, они, видимо, забыли, что Москва далека, да руки у нее длинные). Старушки-татарки, повязав белые платки на старинный манер, собирались стайками и делились своими соображениями: «Говорят, этот самый Илсин будет уговаривать не отделяться от России». А молодежь сжимала кулаки и скандировала: «А-зат-лык!» («Сво-бо-да!»)

Немного погодя выяснилось, что в ходе поездки Ельцин предполагает встретиться и с писателями. Эту новость нам сообщил председатель Союза писателей Ринат Мухаммадиев. Правда, сначала мы не придали этой новости серьезного значения, поскольку у Мухаммадиева была привычка в свои редкие наезды из Москвы мимоходом поражать нас сообщениями о том, что «вот, как-то с Горбачевым поговорили» или «с Ельциным встречались».
Однако на сей раз смуглое лицо председателя союза выглядело очень серьезным, да и глаза смотрели как-то иначе. «Я сам включил в программу поездки встречу с писателями», – сказанл он каким-то утробным голосом. Мы все уставились на него с глубоким уважением. Вот какой у нас председатель – с кем только ни встречается, с кем только ни беседует… Не знаю, как у других, но моя душа вознеслась, и волны какого-то странного чувства подкатили к горлу. Да и те, кто был рядом, почудилось, стали выше на голову. Оказывается, не так уж незаметно то место, которое мы занимаем в мире!

Теперь нужно было решить, о чем мы будем говорить с Ельциным, какие вопросы задавать. Не успел Амирхан Еники по обыкновению тихим голосом произнести «Башкортостан…», как все собравшиеся на правлении горячо заспорили о татарских землях, не вошедших в свое время в состав Татарстана.
– Говорят, что у Ленина на столе перед смертью лежала карта Татарстана… – авторитетным голосом начал профессор литературы. – Я думаю, это не случайно, видимо, он собирался расширять границы республики.
Еники многозначительно кашлянул, а из угла кто-то – молодой и невыдержанный! – громко засмеялся:
– А может быть, он хотел нас вообще ликвидировать…

Профессор, видимо, счел для себя унизительным отвечать на такое кощунство, однако и речи своей не продолжил, запал уже кончился.
Наконец разговор вошел в русло. Старшие говорили долго и «со вкусом», молодежь – неблагодарные и невнимательные слушатели – ерзала, рылась в карманах, мяла в пальцах сигареты, тщетно пытаясь попасть в поле зрения председательствующего… Через полтора часа вопросы, которые предполагалось задать Ельцину, все-таки были определены.

Незаметно течение дней в сутолоке города… Мой дед говаривал, что перед концом света один год станет как один день. Казань продолжала кипеть, на площадях собирался народ. На центральной площади татары с зелеными флагами требовали: «Суверенитет!», «Независимость!» А перед Парком Горького называющие себя демократами (удивительно, до чего может измениться значение слова!) шовинистические группы пытались превратить Татарстан в Казанскую губернию. Как тяжелый туман, людей накрыла ненависть, от ее запаха першило в горле, резало глаза.
Настал день приезда Ельцина – удивительно жаркий летний день. В тот день из мечети мы проводили в последний путь Баки Урманче. Великий скульптор ушел в вечность. Понурив головы, грустно поднимаемся к Кремлю.

Лето действительно было очень жарким. Казалось, что и народ на улицах своим гневным дыханием накаляет воздух. То ли из-за жары, то ли подражая Батулле, мы – четверо друзей – наголо обрили головы. О, благодать! Мы кидаемся к каждой встречной колонке, тысячи острых водяных иголок вонзаются в кожу, наслаждение пронизывает все тело. Кажется, что даже самое огромное удовольствие в мире не сможет сравниться с этим. Да, наши деды знали, что делали!
Мы кружили по городу в безумной надежде найти холодное пиво, а солнечные лучи, поскользнувшись на наших блестящих макушках, падали и тонули в расплавленном асфальте. Но, оказывается, не все, как мы, заботились только о своих физиологических потребностях. Группа из тридцати человек, размахивая зелеными флагами, прошествовала к зданию Союза писателей. Около Дома офицеров стояло четверо-пятеро толстух. Жирные буквы на транспарантах расползались, похожие на червяков: «Ельцин – наша последняя надежда!», «Россия и Ельцин едины!», «Ельцин – наш кормилец!»

Кормилец! Черт побери, как будто на московских улицах выращивают хлеб, откармливают скот. А кормилец между тем вовсе не так далек от этих женщин, – он в татарских деревнях в одуряющую жару пропалывает свеклу, собирает колорадского жука, вооружившись топором, идет на шабашку в русские деревни… А в русских деревнях, расположенных на восхитительных лугах вдоль рек, рядом с могучими лесами, доживает свой век старичье. А осенью убирать картошку, свеклу снова пригоняют студентов-татар.
Но попробуй это объяснить митингующим теткам – проклянешь тот час, когда сам приехал в город. Дерревня! Ты тоже должен, как и остальные татары, полоть свеклу и собирать колорадского жука. А ты, невежа, интересуешься тут политикой, требуешь независимости, свободы, хочешь, чтобы твои дети обучались на родном языке… Так что эти тетки правы: мы забылись. Коли уж с грехом пополам поселились в городе, то следует тихонько, бессловесно работать. Так нет же, снова дергаемся, снова…

Пива нигде не было. Мы повернули в сторону Союза писателей. Там уже собралось довольно много народу, на кованые решетки ограды водружены флаги с полумесяцем, с зеленых полотнищ взывают лозунги: «Татарстан – не дойная корова России!» и т. п. Все это написано по-русски, видимо, сочли необходимым, чтобы Ельцин сам понял наше состояние.
У парадного подъезда оживленно. Может быть, еще и потому этот день мне показался особенно торжественным, что дверь эта открывалась только в исключительных случаях, в остальное время она была изнутри заложена дубовой палкой.
Внутри очень похоже на потревоженный муравейник. По коридорам носятся писатели, журналисты, секретарши, какие-то незнакомые люди, короче, царит особый беспорядок, который возникает перед приходом гостей.
Мой рабочий кабинет находится на втором этаже. Пока поднимаюсь по узкой железной лестнице, мне вдруг представляется, что я на большом корабле, завязшем в болоте.

История этой узкой лестницы проста – до большевиков, когда дом еще принадлежал буржуям, в этом крыле жила прислуга и горничные, для них был «черный» вход. А через зеркальную парадную дверь ходили хозяева и их гости. Сразу за нею вверх ведут мраморные ступени, застеленные толстыми мягкими коврами…
После революции в этом здании обосновались чекисты. О том, что у этих рыцарей революции «с холодным умом и горячим сердцем» были не очень чистые руки, уже много писали, я не знаток в этой области, возможно, профессор Литвин и писатель Аяз Гилязов когда-нибудь напишут об этом. Но даже нам, непосвященным, известно, что эти «рыцари» (как и их предшественники) были неравнодушны к роскоши и вообще ко всему «благородному». Они присвоили себе немало прекрасных зданий – кроме Дома писателей, еще и нынешний Дом композиторов, здание филармонии.
Готовя здание к переезду в него Союза писателей (до этого последним хозяином была детская больница), мы как-то спустились в подвал и оторопели: в каменные стены были вмурованы железные наручники. Один из нас воскликнул:
– Смотрите, наручники! От Чека остались!

К сожалению, когда мы спустились в подвал в следующий раз, наручники уже были кем-то выдернуты из стен и бесследно исчезли.
Говорят, что когда Баки Урманче узнал, в какой дом переезжают писатели, он невесело усмехнулся:
– Я знаю этот дом, особенно подвал. Надо будет сходить посмотреть.
Но он к нам так ни разу и не пришел. Наверное, не хотел бередить в душе тяжелые воспоминания.

Кажется, я довольно далеко ушел от темы. Вы скажете, какое отношение имеет история этого дома к Ельцину? Сказать по правде, мне и самому бы не хотелось писать о тех далеких беспощадных годах, да вот перо увело меня туда… И вот почему. Около узкой железной лестницы, прислонившись к стене, стояли два бесцветных молодых человека. У одного из них я попросил закурить и… тут же понял свою ошибку. Сигарету у них просить не стоило, и вообще, следовало бы держаться от таких подальше.
Но, как бы там ни было, просьба была высказана. Узкие губы парня на секунду скривились – улыбнулся, надо полагать, – но сигарету дал…

В середине восьмидесятых годов некто из отдела КГБ, занимающийся пишущей братией, довольно долго пытался нанять нас, молодых ребят, сексотами. Не знаю, добился он своей цели от других или нет… Хотя мы с ним изредка встречаемся (он приносит в редакцию статьи о жертвах репрессий, благо, в его руках масса документов), как-то неудобно спрашивать его об этом. Впрочем, задавать ему такие вопросы – смешно и бессмысленно. Да-а, на многих моих друзей они нагнали страху. Когда-нибудь ребята сами напишут об этом. Я сейчас о тех, кто, умирая от страха (а кто не боялся этой жуткой организации?), отказался стать сексотом, более того, на другой же день обо всем рассказал своим друзьям…
А ведь были, наверно, и те, кто согласился. Аллах им судья.
Так что, в нашей счастливой стране правила Система, приучавшая нас подозревать и чуждаться друг друга.

А сегодня к нам приедет человек, который открыто обещает уничтожить эту Систему. В самом ли деле это великая личность или это просто шустрый политикан, вытолкнутый на поверхность его Величеством Случаем? Что ни говори, но глаза всего мира прикованы к этому человеку.
Встреча должна была начаться в четыре, и мы с Зиннуром пошли вниз, в клуб Тукая. Увидев наши бритые головы, люди заулыбались, некоторые знакомые даже увидели в этом особую «политику». Мы не стали отвергать их предположений.
– За суверенитет, – говорит Зиннур.
– Специально побрили, по случаю приезда Ельцина, – добавляю я.
У татар даже бритая голова имеет политический смысл, и через десятилетия будто слышится угрожающий голос пуришкевичей:
– Куда лезешь, гололобый!

Около четырех часов у парадной двери вспыхнул ужасный скандал. От яростного голоса Мансура Шигапова – работника аппарата Союза – задрожали портреты на стенах и посыпалась штукатурка.
– Где? Где? Идиоты… – ревел Шигапов. Его горестные вопли напоминали стоны утопающего.
Представив себе террористов, напавших на Ельцина, я поспешил к нему. Любопытство – самое сильное человеческое чувство. Шигапов немедленно схватил меня за грудки – руки как клещи, глаза вылезают из орбит:
– Ркаил! Где? Где?
– Кто? Ельцин?

– Жихан, где Жихан?!
Ситуация постепенно прояснилась. Оказалось, что старушке-вахтерше велели быть у парадной двери до четырех часов, а ровно в четыре она заложила дверь дубовой палкой, заперла ее на ключ и куда-то ушла. Вот-вот приедет Ельцин, а парадная заперта. Я с сочувствием смотрю на Шигапова. Небось взвоешь – такие проколы не прощают. Ну не поведешь же Ельцина через «задний проход», где раньше ходила прислуга да кучеры, а теперь татарские писатели?!
А старушке Жихан что? Она человек сталинской эпохи, приучена к точности. Сказано было до четырех, ровно в четыре она эту парадную дверь и заперла. Какое ей дело до того, что Ельцин опаздывает?

Наконец Жихан нашли. Шигапов, подобно сорвавшемуся с тормозов трактору, пошел на нее:
– Где ты ходишь?!Я тут весь поседел… е-о-о…
Но вахтера таким приступом не возьмешь – она из Заказанья, вкусившего сполна все «радости» от правления русских царей.
– Не ори! – отрезала она. – Придет ваш Ельцин, никуда не денется.
Верноподданный Шигапов на мгновение застыл с открытым ртом, но ничего не возразил, он тоже хорошо знал, что с вахтерами спорить нельзя.
Беспокоились напрасно – прошло еще полчаса, а Ельцина все не было.

Но, вот она, долгожданная минута! Оглушительные аплодисменты, восхищенные возгласы, задние ряды встают, через мгновение весь зал уже стоит. Только первые два-три ряда не двинулись с места. Батулла поставил магнитофон на сцену и громко ведет репортаж для будущих поколений: называет имена тех татарских писателей, кто восторженно хлопает Ельцину.
Ельцин быстро, твердой походкой прошел на сцену. За ним появились Шаймиев, Сабиров, Мухаммадиев. Первый секретарь рескома Идиатуллин остался у дверей, в президиуме для него не оказалось места, да и в зале никто не предложил. Ах, времена…

– Ваш народ очень эмоциональный, – говорит Ельцин, поднявшись на сцену. – Чуть не оторвали рукава у пиджака.
Зал рассмеялся, все свободно вздохнули – вот какой Ельцин простой, наш человек! Восхищенные взгляды, торопливый обмен первыми впечатлениями. А в это время на сцене Ельцин снял и повесил на спинку стула свой избежавший растерзания пиджак, ослабил галстук. Его примеру последовали Сабиров и Мухаммадиев. Только Шаймиев будто сросся со своим черным пиджаком… Пока Мухаммадиев произносит вступительную речь, я не свожу глаз с Ельцина. Его взгляд скользит по нашим бритым головам и переходит на блестящую макушку сидящего возле самой сцены Батуллы. На его лице написано удивление.

У него не очень привлекательная внешность. Небольшие глаза, одутловатое лицо, сжатые губы вызывают в душе настороженность и отчуждение. Это чувство усилилось после того, когда я обнаружил недостачу на одной руке двух пальцев. Мне почудились темные пермские леса, глухие тропы, сверкание лезвия топора. У такого человека не следует путаться под ногами, для достижения своей цели он ни перед чем не остановится. Дикая, необузданная сила!
Разумеется, предсказания в политике – несерьезное занятие. Просто я хотел нарисовать портрет Ельцина, но для этого, видимо, нужен особый талант. Говорят, что однажды Куприн, якобы для того, чтобы поговорить о выпуске какого-то журнала, специально побывал у Ленина и позже создал удивительно точный его портрет. Он заметил, что красноватые глаза Ленина были похожи на глаза лемура. Увы, я так не могу, тем более с расстояния в три-четыре метра.

Пока я удовлетворял свой писательский зуд, Ельцин уже взял слово и увлеченно рассказывал о Китае, об успехах, достигнутых там в результате реформ, о преимуществах введения на Дальнем Востоке зон свободного предпринимательства.
Зал заволновался. Многие из сидящих здесь не приучены мыслить так масштабно. Конечно, Ельцин – мастер рассказывать, его интеллект способен охватить всю Россию, но почему он ушел так далеко, почему разговор крутится где-то вокруг Татарского пролива?
Нетерпеливая Байрамова не выдержала, и, воспользовавшись паузой Ельцина, подала голос:

– Мы пришли не о Китае слушать, у нас своих проблем по горло! Давайте поближе к ним…
Лицо российского лидера покраснело, в глазах вспыхнули и погасли недобрые огоньки, губы стали еще тверже. Стало ясно – он не привык к тому, чтобы его перебивали. Его большие руки нервно сжались, и мне вдруг представилось, как бы хрустнула в этом кулаке тонкая шея Байрамовой… Но он взял себя в руки и после некоторого молчания сказал:
– Давайте не будем поддаваться эмоциям, товарищи. Давайте говорить спокойно и конструктивно. Я уже несколько дней в Татарии, впечатлений, конечно, много… До приезда сюда я немного ознакомился с татарской культурой. Вот и Союз писателей. Не зря же он был создан в 1934 году одним из первых. А сейчас он является одной из самых больших организаций в стране и объединяет 200 человек писателей. Татарская культура признана во всем мире и снискала себе уважение…
Зал снова шумно захлопал, а на Байрамову кто-то зашипел, мол, осмеливается прерывать такого человека.

Я оглянулся. От обилия влажных преданных взглядов, направленных на сцену, закружилась голова. Ощущение сопричастности к этому теплой волной обволокло и меня. Общая эйфория проникла внутрь, мягкими ладонями охватила сердце, я даже почувствовал, как сзади – чуть ниже пояса – вырос мохнатый хвост, и непреодолимо захотелось помахать им.
Не случайно перед отъездом из Казани Ельцин сказал, что здесь он встречал только теплые взгляды. У нашего народа и в самом деле широкая натура, он – «бесштанный» (т. е. бессребреник. – Пер.). Конечно, ведь штаны мешали бы ему вилять хвостом.

Тот факт, что перед приездом сюда Ельцин ознакомился с нашей культурой, очень подкупал. Ознакомился! Не пожалел времени, даже знает, сколько членов в Союзе писателей. И тогда я понял, что он очень далек от литературы, философии, искусства. И не просто далек – он к ним совершенно равнодушен. Возможно, главное различие между Ельциным и Горбачевым состоит именно в этом. Начитанность Горбачева, его уважение к работникам пера несомненны, он периодически встречался с писателями, да и говорить старался образно. Поэтому «простой» народ сразу отнесся к нему настороженно. Россия вообще всегда любила правителей жестких, бесцеремонных, говорящих прямо в лоб, вроде Ельцина.

Ельцин – типичная политическая фигура в нашем обществе, поэтому его нельзя ни в чем обвинять. У него не было, видимо, времени читать художественную литературу (в годы студенчества был спортсменом, затем строителем, партийным функционером), да он и не считал это нужным. Для того чтобы попасть в верхние эшелоны власти, вовсе не обязательно было быть эрудированным, более того, это даже мешало. А Горбачев – исключение, и таковым он стал, видимо, под влиянием Раисы.

Вы только подумайте! Запросто пишу о крупных государственных руководителях, сравниваю, делаю какие-то выводы, хотя мы не привыкли писать о высоких материях. В татарской прозе, публицистике самым «высокопоставленным» персонажем был секретарь райкома, да и тот непременно положительный герой. Я уж совсем разошелся. А причина в том, что Ельцин приехал к нам, на периферию, и татарам суждено было увидеть румяное лицо московского самодержца. Как же можно не писать об этом? В Казани русские цари – редкие гости, их можно сосчитать по пальцам: Иван Грозный, Петр, Екатерина II, Хрущев. Ленин не в счет, в Казани он был еще неизвестным студентом. Визиты царей в Казань до Хрущева в русских источниках подробно описаны, а татарские писатели почему-то не придавали им особого значения. Видимо, они считали естественным желание падких до путешествий властителей увидеть Казань. Впрочем, мы и сейчас не видим в этом ничего особенного.

А Хрущева встречали уже совсем по-другому. Уцелевшие и дожившие до того дня две-три татарские газеты опубликовали огромные репортажи о том, как он ступил на казанскую землю, появились фотографии (пусть бедные татары порадуются!) – на них полноватая фигура Хрущева, за ним – Табеев, сгорбившийся и подогнувший колени, как будто желавший скрыть свой высокий рост. Торжественность, суматоха… Но, как ни странно, этот визит в свое время также не оставил следа в нашей литературе. Впрочем, причина ясна – писатель, конечно, летописец своей эпохи, но все же он не должен забывать, что он в этой Системе – маленький человек: вот тебе твой участочек, копайся там, не суйся куда не надо, иначе руки укоротят быстро. Наверху – таинственный мир, таинственные люди, там – власть.

О пребывании Хрущева в Татарстане писатели вспомнили лишь в последние годы. Марсель Галиев написал большой рассказ о его приезде в Азнакаево. Оказывается, Хрущев в сопровождении большого эскорта проехал там, а Галиев это видел. И Мухаммет Магдеев, наконец, поделился с нами своими чувствами: Хрущев должен был приехать в университет, в список встречающих включили и Магдеева – видимо, он был тогда членом партбюро – но, хотя они прождали целый день, дорогой гость не счел нужным посетить университет. В связи с этим писатель делится своими тогдашними переживаниями.
А Ельцин – человек другого времени, он посетил и Союз писателей, и университет. Конечно, это не потому, что он любил татарскую литературу или хотел увидеть старинный университет, просто Ельцин играл в демократа и ему предстояло стать президентом, а для этого необходимо было создать положительное общественное мнение о себе. (Правда, на университетскую встречу многие не смогли попасть, а какие-то дельцы, продавая самодельные билеты, набили себе карманы немалой суммой. Так что, нашлись дельцы, которые даже приезд Ельцина превратили в бизнес).

У демократии есть несомненные преимущества. Например, вот этот Ельцин сидит в трех шагах от меня. И – странное дело – меня интересуют не его жесты, выражение лица, манера говорить, а прежде всего, мое внутреннее состояние, чувства. В душе – какая-то каша: и волнение, и любопытство, и опасение, и какая-то радость, будто справился с серьезным делом. Хотим мы того или не хотим, но на власть имущих мы смотрим как-то иначе, другими глазами. Кажется, что от них исходит таинственная сила. Умом понимаем – ничего такого нет, только наши фантазии. Потеряв власть, он станет обыкновенным человеком, и мы будем стесняться тех чувств, которые раньше испытывали к нему, мы постараемся их забыть, а напоминания возбудят лишь злость и чувство унижения.
Власть и поэт… О взаимоотношениях между ними много передумано и сказано. Властители всегда старались приручить поэтов и частично добивались успехов – сколько бы ни старались поэты представить себя независимыми, свободными от паутины власти, большинство тем не менее служило этому монстру, и сейчас служит, получает награды. Конечно, есть и те, кто, выступив против власти, выбрал себе трудную судьбу. Для этого нужен был не только талант, но и удивительная смелость. Любопытно, что каждый поэт перед чистым листом бумаги чувствует себя царем. И в душе самого преданного власти слуги живет тайная оппозиционность. Поэтому и власть имущие никому из них не верят и не выпускают из поля зрения.

Далеко ли ушли те времена, когда какой-нибудь сопливый инструктор из обкома учил нас тому, как нужно писать. А уж если приезжал сам секретарь обкома, то его визит воспринимался как незабываемое событие – бурные рукоплескания, преданные взгляды… Я только на тех собраниях понял, как таинственна и волшебна власть и как она далека – даже тогда, когда до нее, казалось бы, рукой подать.
По мере того, как убеждаешь себя в том, что ты маленький человек, власть становится все более необъятной глазу, начинает закрывать горизонт и кажется, что она сейчас тебя раздавит. А между тем, власть в Казани – это лишь пародия, бледная тень того, что называется властью в Москве. Возможно, чувствуя это, «наша» власть так надулась и постаралась пригнуть писателей к земле еще более безжалостно.

На посту секретаря обкома обычно сидели долго, влиятельности и могущества – бездна, когда секретарь приезжал к писателям, к нему спешили поздороваться, дрожащими руками протягивали свои только что вышедшие книги с автографами. Неужели они думали, что он прочитает? А ведь брал, и «спасибо» говорил, и не забывал прихватить с собой. Но, когда эта «шишка» уходила с должности, книги с автографами появлялись в букинистических магазинах…
Сейчас героев много – тех, кто кричит, что они и тогда были свободны от таких жизненных «мелочей». Я – свободен не был. Я увлеченно слушал полуторачасовое выступление секретаря обкома (без бумажки!), потому что от этого человека исходила какая-то волшебная сила. Только спустя некоторое время я понял, что к этому волшебству человек – кем бы он ни был – не имеет никакого отношения. Только власть делает пустое слово значимым, а глупца показывает умным.

Казанские чиновники, привыкшие каждое свое слово, движение соотносить с Москвой, и в своих взаимоотношениях с литературой и искусством не вышли за эти рамки. Как было во времена Сталина – не знаю, нам известен только его телефонный звонок ночью в Казань секретарю обкома. Из-за бессонницы тирана все крупное начальство в стране просиживало ночи в кабинетах. И вот часа в три ночи зазвонил телефон секретаря обкома, в трубке послышался глухой голос:
– Вы чэтали роман Баширова «Чэсть»?
Полусонный секретарь сначала хотел бросить трубку, – какой сукин сын развлекается ночью, какой Баширов в это время, какая честь? Но вот трубка снова ожила:
– Это Сталин говорит…
Представьте себе состояние секретаря в этот момент – язык прилип, колени дрожат. Но, все-таки собрав силы, он обрел дар речи (он же большевик!):
– Здравствуйте, товарищ Сталин… Нет еще, не успел, товарищ Сталин… Но обязательно…

– Жаль… Мы собираемся ему присудить Сталинскую премию… – послышались короткие гудки.
Представляете теперь, как изменилось отношение секретаря (который до того не то что Баширова, Тукая не знал) к татарской литературе.
Так друг железнодорожников и великий «знаток» языка Сталин вошел в историю как наставник и духовный предводитель татарской литературы. Вообще, воспоминаний о том, что он любил литературу и много читал, осталось немало. Но эта любовь вовсе не помешала ему уничтожить сотни писателей, а может, даже помогла. Для литературы очень опасны люди, которые в молодости писали стихи, но не смогли стать поэтами. А ведь когда Сталин еще был Сосо, сам Чавчавадзе включил его стихи в грузинскую антологию.

Властителей, писавших стихи, в истории было немало. Великий Бабур, казанский хан Мухаммет Амин, Сталин, Мао, в наше время – Андропов, Лукьянов (Осенев)… Не прибавляет ли соединение этих двух полюсов еще большую безжалостность и чудовищность делам и поступкам самодержца?
Отношение Хрущева к литературе и искусству через некоторое время эхом прозвучало и в Казани. Как же мог Табеев отстать от Хрущева? Вся его ненависть пала на татарских писателей (ну не будет же он, в самом деле, критиковать Хариса Якупова, создававшего свои картины в жестких рамках соцреализма). Собрав писателей, Табеев большим кулаком грохнул по столу:

– Все вы иждивенцы! Нахлебники!
А «инженеры человеческих душ» сидели молча, с опущенными головами.
На одной из таких встреч Табеев набросился на Нурихана Фаттаха, громя его произведения (которые, надо сказать, он не читал). А потом сказал:
– В университетском общежитии мы жили с ним в одной комнате. Он и тогда был очень нелюдимым, всегда держал тумбочку запертой. Говорят, что тогда откуда-то из задних рядов Батулла подал голос:
– Значит, в комнате был вор…
Ну, может быть, не крикнул, а подумал…

Этот анекдот очень ясно показывает, насколько «развиты» в наших руководителях порядочность и нравственность.
Когда Усманов увидел, в каких теплых отношениях Горбачев с представителями литературы и искусства, он тоже несколько раз встретился с писателями, часами говорил о заготовке мяса, яиц, о том, сколько центнеров с гектара снимают в Буинском районе. Конечно, каждый старается говорить о том, что он хорошо знает.
Так что, когда приехал Ельцин, мы уже были ребята не промах – в зале сидели писатели, испытавшие на себе «целительное» воздействие «своих» государей.
…Наконец Ельцин закончил. Писателям была предоставлена возможность высказаться и задать вопросы.
Слово взял Батулла:

– Сегодня мы предали земле нашего великого художника Баки Урманче. Почтим его память минутой молчания…
Весь зал встал. Имя Урманче Ельцин тогда услышал впервые. Может быть, он даже подумал тогда: вот мол, у них и художники есть.
– Наш бывший первый секретарь Усманов на XIX партконференции выступил с речью, направленной против вас, – продолжил Батулла. – Но татарский народ не имеет к этому никакого отношения. Мы вас уважаем. А вы не очень-то доверяйте и нынешним руководителям, они тоже в любой момент могут вас обмануть.
Наивный Батулла, разве можно обмануть Москву?! Ельцину его выступление понравилось, и он, очень довольный, все кивал головой – «спасибо», «спасибо».
Разумеется, большинство вопросов вертелось вокруг суверенитета Татарстана. Тогда и выяснилось, что многие из нас ждут решения о нашей независимости от Москвы. Будто московские дяди должны были преподнести ее нам на блюдечке с голубой каемочкой. Тогда Ельцин и произнес свою знаменитую фразу:
– Возьмите столько суверенитета, сколько сможете проглотить.

Позже эта фраза была растиражирована в печати, «ушла в народ». Правда, потом, отвечая на упреки своих сторонников, Ельцин выразил сожаление по поводу сказанных слов. Видимо, сначала он решил, что у татар желудок слишком мал, чтобы переварить суверенитет.
Мы шумно аплодировали, но понимание того, что давно отнятую свободу нельзя потребовать обратно, должно было прийти скоро.

Слово взял Шаймиев – и снова о своем: суверенитет не должен быть национальным, в Татарстане живут не только татары, но и русские, другие национальности. Нам нужно заботиться и об их интересах. Словно живущие в Татарстане сотни тысяч русских забыли свой язык и заговорили по-татарски…
Встреча закончилась. Мухаммадиев поблагодарил Ельцина и в память о встрече «возложил» на голову российского лидера татарскую тюбетейку, приобретенную, кстати, в магазине «Подарки» за 35 рублей. (Тогда тюбетейки в магазинах еще водились). Народ повалил из зала. Ельцин в тюбетейке тоже поспешил к двери – у него впереди была встреча в университете. Перед Союзом писателей собрался народ, кто-то взахлеб что-то говорил – настоящий митинг. Ельцин кое-как прошел через толпу и, не садясь в машину, быстрым шагом направился к перекрестку, к остановке 2-го трамвая. Подошел трамвай, и Ельцин в тюбетейке втиснулся в него. Демократ!

Писательская братия домой не спешила. Курили, обменивались впечатлениями. Ко мне подошел знакомый:
– Руку Ельцину пожал, – он удовлетворенно захихикал. – Придется руку не мыть хотя бы три дня.
Так закончился один из этапов борьбы за независимость. До принятия Декларации о суверенитете оставалось совсем немного времени.
Однако Ельцину, как выяснилось, не понравилось то, что Татарстан объявил о своей независимости. Россия нас не признала. Более того, на нашем пути к свободе Москва до сих пор ставит преграды. В команде Ельцина уже говорят о единой и неделимой России. Времена меняются, политика тоже.
А где теперь тюбетейка? Не потерялась ли? И поместят ли ее русские когда-нибудь в музей, как Казанскую Шапку Мономаха?
Говорят, что один старичок отправил в Москву телеграмму: «Ельцин, верни тюбетейку, ты ее не достоин!»
Ну не чудак ли! Кто и когда видел, чтоб отправленное в Москву когда-либо возвращалось в Казань?!

Перевод с татарского Гаухар ХАСАНОВОЙ

Вайнах №11-12, 2016

Из цикла «Бусинки четок» Ркаиль Зайдулла

Память

Земли холодной горсть бросаю всякий раз
Я на могилу тех, кого я знаю.
Все чаще хороня своих друзей,
В их памяти навеки умираю…

Смерть

Он молодым ушел в страну теней…
И я у звезд напрасно жду ответа:
А коль «тот свет» — лишь выдумка людей,
Какой же смысл, скажите, в жизни этой?! Алга Из цикла «Бусинки четок» Ркаиль Зайдулла

Scroll Up